HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » День сурка.


День сурка.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

1. Название
День сурка.
2. Участники
Ригель Уайт, Себастьян Снейк (Беллатрикс Лестрейндж, Северус Снейп)
3. Место и время действия
22 года назад, апрель.
4. Краткое описание отыгрыша
Это было как в повторяющимся кошмаре. Опять раннее утро, опять учеба, опять звонок из больницы и взволнованный голос медсестры. Только теперь он знал, кто она - Ригель Уайт.

0

2

Утро добрым не бывает. Особенно для сов. Особенно, если оно начинается с трели будильника. Стоп. Мелодия…. Телефон. Себастьян посмотрел на циферблат и застонал – какого черта! Кто может звонить в семь утра. В такую рань даже петухи еще не просыпаются.  Снейк сейчас всей душой желал, чтобы человек на другом конце провода поскользнулся, выронил телефон или отправил его к праотцам с пожеланиями скорейшего перерождения.
Чуда не случилось. Себастьян потянулся за трубкой и хмуро буркнул.
- Да.
- Себастьян Снейк? Вас беспокоят из клиники…, - дальше сердце забилось слишком быстро – история повторяется.
- Что с Ригель, - перебил он медсестру. Кто еще мог написать его номер в экстренных? В прошлый раз…

Год назад.

Себастьян вот уже несколько часов кряду корпел над сборником задач. Поступление было не за горами, а его эксперименты были чересчур смелыми, чтобы дать результаты настолько быстро. Одним глазом он следил за медленно протекающим электролизом водорода. Его успокаивало жужжание выпрямителя, но это было не единственной причиной, по которой в пробирки собирался газ. Ну, по большей части.
Себастьян уже почти одержал победу над коэффициентами, как телефон настойчиво завибрировал. Ему не мог никто звонить. Это было даже более невозможно, чем деление на ноль. Снейк осторожно нажал на зеленую трубку.
- Слушаю.
- Добрый вечер, это Себастьян Снейк? - голос из глубин телефона показался глухим и безразличным.
- Да.
- К нам в отделение поступила некая Ригель Уайт. Ваш номер значился у нее в экстренных. - Ригель, как? - хотелось переспросить Себастьяну, но он сдержался, начав перебирать в голове имена немногочисленных знакомых. Девушка Томаса. Взбалмошная брюнетка. Немного нервная. Какого черта мой номер у нее в экстренных? Мы, на сколько помню, и виделись-то всего пару раз.... Из телефона доносились какие-то звуки. Он совершенно забыл о человеке на другом конце провода.
- Прошу прощения, вы не могли бы повторить?
Вздох.
-Так вы приедете? Или пусть одна лежит? - голос медсестры, или оператора, Снейк не очень хорошо разбирался в тонкостях медицинского персонала - он был нечастым гостем больниц - оставался все так же равнодушен.
- Приеду. Диктуйте адрес.

Настоящее время.

- Что с Ригель? - настойчиво повторил Себастьян. На другом конце раздался недовольный вздох - ох уж эти родственники…
- Она решительно игнорирует лечение. Ваш телефон…
- От чего же ее лечат?
На другом конце раздался глубокий вздох.
- В связи с попыткой суицида, ей прописали...
Дальше Снейк не слушал. Что? Себастьян немного выпал из реальности - всего на пару минут, но это был максимум, который он мог себе позволить в данных обстоятельствах. Сестра вещала о том, что он был указан как контактное лицо в случае экстренных случаев - типичная текучая речь, которую медики могут произносить десятки раз на дню. Себастьян вдохнул - он задерживал дыхане на пару минут, забыв о том, что вдохи - это элементарная жизненная составляющая и на нее нельзя так просто наплевать.
- Где она?
- Психиатрическое отделение больницы имени святого Мунго….
Кто такой этот чертов Мунго и как именно он подпортил жизнь жителям этого города, что сейчас отвратительнейшие  новости сопровождаются вознесением ему проклятий?
- Я скоро буду.
Себастьян сорвался с места, на ходу размышляя  о том, что нужно не забыть прихватить апельсинов. Ригель оценит.

Год назад.

По большому счету, у Снейка не было вариантов. Не бросать же девушку в одиночестве в больнице. Он прекрасно знал специфику этих мест. Шуршащие бахилы, запах хлорки и лекарств, угрюмые, уставшие врачи и тишина. Себастьян любил тишину и всегда ее выбирал, но в палатах она несла за собой флер безнадежности и смерти. А Себастьян очень осторожно относился к смерти, непросто, так сказать.
Когда он приехал, Ригель спала. Врачи сказали, что дали ей успокоительное и снотворное, чтобы купировать истерику. Себастьян поморщился. Он ненавидел медикаменты. Но ему больше были интересны причины, по которым девушка оказалась в палате.
- Ах, - возвела глаза к потолку чересчур болтливая медсестра. – Ее привезли, она тут билась, кусалась, дралась, ругалась, кричала и звала какого-то Томаса. Ненормальная истеричка. Точно, сумасшедшая, - Снейк презрительно посмотрел на сплетницу, доверительно наклонившуюся над стойкой регистрации. Дура. – Он ее, как я слышала, бросил. И правильно, нечего с такой связываться.  А она, то ли таблеток наглоталась, то ли еще чего… Одним словом, ребенка потеряла. И теперь, все, того, бесплодна. Навсегда.
Себастьяна замутило. Он скривился, запомнил имя зловредной медсестры, чтобы поспособствовать ее увольнению – она абсолютно не компетентна, и нетвердым шагом направился к палате. К Ригель никого не пускали, поэтому он мог только глянуть на нее через стекло. Худые руки  поверх одеяла, разметавшиеся, спутанные грязные волосы, глубокие тени под глазами… Он уходил, зная, что обязательно вернется с килограммом апельсинов, а в голове стучало, сказанное ехидным шепотом: «Навсегда. Навсегда. Навсегда. Невсегда…»

Наши дни.

Себастьян завернул к ближайшей лавке - не взять с собой целый пакет цитрусовых, направляясь к Ригель было невозможно.  Когда прозвучало страшное “попытка суицида”, очевидно сказанное для непривычных к медицинской терминологии друзей и родственников больных, чтобы указать на их ущербность.  Снейк читал, что быть может отстраненное  “суицид” и  влияет более благотворно на безумное состояние напуганных людей по другую сторону телефонной трубки, но побывавший там, по эту самую сторону, он мог с уверенностью сказать, что это миф. Он не просто испугался. Ему показалось, что нечто важное, незаменимое внезапно оборвалось и оно пришло в состояние непригодности. Будто нечто достаточно непостоянное, но все же незыблемое, по крайней мере относительно одного единственного человека. Ригель ворвалась в его жизнь с весенним ветром, терпким и едким запахом цитрусовых и самым большим разочарованием в его жизни. Э то чувство, безусловно, не касалось самой Ригель. А скорее человека, поспособствовавшего этой странной дружбе. Он видел ее последний раз быть может около недели назад, и тот факт, что за это время она успела чуть не покончить с собой, выглядел не просто дико. Он ужасно давил извне, потому что не мог понять, как он такое умудрился… пропустить. Не то, чтобы на нем лежала ответственность за эту конкретную даму, но… это же не происходит в одну секунду, наверное. К этому как то идут,  более того, каким именно путем до него можно дойти. Себастьян существовал в другом  мире и мир Ригель был за рамками его понимания. Но от него понимания, наверно, и не требовалось. По крайней мере, гуманистических взглядов о принятии и понимании у него даже в мыслях не было. Зато были апельсины и теория, что лучше всего Ригель существует в состоянии  незаострения. Или просто Себастьян по другому не умел, а ее это устраивало. Впрочем, его сегодняшний визит, по сути не будет особо отличаться того,  годичной давности. 

Год назад.

Он подошел к палате. Ригель лежала на кровати и смотрела в потолок. Отрешенно и больно. Она смотрела, а Себастьян понимал, что значит тоска и душевная пустота. Черт. Он не должен был это понимать.
- Ригель?

Настоящее время.

Другая больница, другая медсестра - теперь не болтлива. Видимо,  здесь не приветствуется излишняя болтливость.  Что несказанно радует.
Врач задержал его ненадолго:
- Зайдите ко мне после. Нам необходимо побеседовать.
Себастьян пожал плечами и вошел в просторную комнату. На стенах были обои спокойных тонов, столы чистые, удобные стулья, вполне себе здравствующий фикус в кадке у окна. Себастьян опустил сетку с апельсинами на стол и приготовился ждать.
Сейчас, как и тогда, ему не было жаль Ригель, ему было больно.

+3

3

Утро. Очередное утро, которое начиналось, как и предшествующие. Сколько их было? Два? Три? Пара сотен? Ригель словно бы потерялась во времени и не могла дать ответа на этот вопрос. Громкий голос медсестры, шествовавшей по коридору, забирался в голову через уши и, казалось, выцарапывал мозг. Голос мешал ей обманывать себя, что белый потолок над головой – всего лишь потолок. Нет, увы, это была часть бетонной коробки, служившей отныне ей тюрьмой. Тюрьма. Это слово – единственное, что вырывало ее из болезненного равнодушия, заставляя сердце учащенно биться о ребра в страхе. Ригель была свободной. Свобода была для нее таким же физиологическим процессом, как дыхание. И даже ступив за грань, она не могла бы пресечь работу своего тела, предательством которого было желание жить и функционировать и дальше.

- Уайт Ригель, к вам посетитель. Уайт Ригель!
Она поднимается с постели и покидает палату, направляясь к выходу из отделения. Ей ужасно хочется хлопнуть дверью, но она не может позволить себе такой роскоши – дверей здесь попросту нет. Кроме одной, конечно же. Той, что вечно на замке и ведет в реальный мир.
Она не ругается с медсестрой. Ей абсолютно безразлично, кто к ней пришел. Была ли это мать, которая не хотела портить свой имидж и собиралась отречься от дочери или пьяный Процион, которому срочно понадобился собеседник и он не смог придумать ничего лучше, она собиралась отсидеть в продавленном кресле положенное время, а затем снова позволить взять себя под конвой. Потому что у нее не было выбора. А раз так, какое все это имеет значение?
Ей не было все равно год назад. Тогда она была убита, раздавлена, сломлена, но все же жива. Теперь Ригель Уайт больше не существовало.

Ригель категорически отказывалась принимать какие бы то ни было лекарства и беседовать с психотерапевтом. В ответ на байкот ей пригрозили карцером и у нее ощутимо подогнулись колени от одного только этого слова. Она не могла удержать себя на ногах. Не могла даже устроить истерику. Ее совершенно пустой взгляд вперился в противоположную стену. Она сделала единственное, на что у нее еще оставались силы – отрицательно помотала головой, когда медсестра в очередной раз протянула ей стаканчик с таблетками.

Когда ее все же подвели к дверям карцера, она ощутила себя так, как, наверное, должны были ощущать себя грешники в аду, к котором их палач шел с раскаленной добела кочергой. Она не боялась мягких стен или одиночества. Ее сводил с ума «глаз Большого Брата». Постоянное наблюдение. Нельзя сделать и вздоха, что бы это не отразилась на мониторе в сестринской. Она чувствовала себя не просто голой, ей казалось, что с нее содрали кожу и теперь пристально рассматривают прожилки на обнажившемся мясе. Даже Томас не лишил ее достоинство настолько, как это сделала простая комната площадью в несколько квадратов. Покидая ее, Ригель забрала оттуда нечто несравненно меньшее самого последнего таракана, а женщина, которой она была, вернее то, что еще было живо, навсегда осталось среди мягких стен.

Теперь она даже не замечала, что ей предлагают принять лекарство или что напротив нее сидит врач, безуспешно пытающийся выудить из нее хоть слово. Все окружающее отныне вызывало у нее только омерзение.
- Вам необходима помощь. Ведь вы пытались покончить с собой, - психотерапевт, очевидно, решил действовать прямо, надеясь ее расшевелить.
Ригель подняла на него взгляд, и тут по ее губам вдруг скользнуло что-то похожее на усмешку. Словно ей стало жаль человека, сидевшего напротив.
- Я не сошла с ума. Я всего лишь приняла такое решение.

Ригель выходит в комнату для свиданий и оглядывает стол, на который ей указывает медсестра. Дежавю.

Год назад.
Ригель, обессиленная после истерики и успокоительного, лежала на больничной койке и смотрела в потолок. Вы… Ригель чуть не взвыла от голоса доктора, звучавшего в ее голове. …больше… Ригель никогда не плакала, но сейчас почему-то почувствовала соль на крепко сжатых губах. …не сможете… Ригель проклинала Томаса, проклинала врачей и прочий медперсонал, всех от фельдшера до министра здравоохранения. …иметь детей.
Вы больше не сможете иметь детей.
Дверь отворилась и в проеме показалась медсестра.
- Пошла прочь, - грозно прошипела Ригель, но та не обратила на ее грубость ни малейшего внимания.
- К вам посетитель, мисс Уайт. Примите?
Томас? Он должен прийти, должен.
- Да, - она вмиг подбирается. Пытается сесть повыше на подушках, но на такой подвиг оказывается пока неспособной. 
Дверь открывается и в проеме, на фоне слепящего глаза коридорного света показывается мужчина.
- То… - она мгновенно понимает, что ошиблась, а спустя еще пару секунд опознает своего посетителя. – Себ? Какого дьявола ты здесь забыл?!
Вся злоба и разочарование, что на пороге стоит совсем не тот, кого она ждала. Волной обрушились на голову Себастяна, державшего в руках пакет с апельсинами. Какая нелепость.
- Убирайся. Убирайся прочь, я хочу остаться одна!
На губах опять почувствовался вкус соли и тогда она закричала.

Ригель садится напротив и пару секунд созерцает связку апельсинов, вспоминая, как отчаянно тогда вгрызалась в этот фрукт.
- Себ? Какого дьявола ты здесь забыл?..
На этот раз в ее голосе больше нет ярости. Он звучит слишком серо и тускло.

+3

4

Помещение  не вызвало брезгливости и  страха.  Оно было светлым и уютным настолько, насколько могла быть уютной комната для встреч с психически больными. Себастьян поморщился – он не считал таковой Ригель. Даже после страшного срыва прошлого апреля, даже после тянущего и полного боли года, которому не виделось ни конца, ни края, даже после ее истерик, загулов, после больших трагедий и неприятностей, которыми были наполнены месяцы, предшествующие этому звонку. Себастьян Снейк был со всех сторон здравомыслящим персонажем. Он писал длинные тексты на языке формул и создавал микстуры из ничего. Верхом его профессионализма был апельсиновый сок, который спасал от безумия. Но, к сожалению, он был довольно мифический для вполне конкретных проблем, которые сейчас вновь подняли голову в его бесконечных буднях. Сейчас Ригель будто не существовало – она сидела на стуле напротив блеклой тенью. От нее прошлой остались только огромные глаза на пол лица и тонкие длинные пальцы, которые она положила на стол перед собой. Раньше эти руки пестрили кольцами и маникюром – они поражали своей, не то, чтобы ухоженностью, или вульгарностью – нет, они скорее отмечали характер, высоко поднятую голову и уверенность – негласную, безоблачную уверенность в том, что она говорит. Изящный пальчик, упирающийся ему в грудь – Себастьян, ты ошибешься, плавное движение руки – брось, это не существенно. Твердо выставленная вперед ладонь – нет, ты не посмеешь пройти дальше. Ее руки, как и руки любой девушки, только в еще большей мере, были отражением ее самой. И сейчас, глядя на обкусанные ногти, на обглоданные заусеницы, на рваную, местами торчащую кутикулу, на розоватую, даже покрасневшую кожу вокруг пальцев, Себастьян прикусывал до крови внутреннюю сторону губы и тут же ощущал соленый, пахнущий железом, сразу же останавливающийся поток крови. Хорошо, что не нужно было сейчас улыбаться. Он подозревал, что щели между зубов  заполнены алой жидкостью – это выглядело бы еще более устрашающе, чем руки, лежавшие на столе, на контрасте с его черными, паклей свисающими волосами и бледной кожей с зеленоватым отливом.  Но Снейк был уродлив всегда. Ригель же.. Ригель была красавицей – она увлекала за собой, она совращала, заставляла падать к ее ногам несмышленых юнцов и опытных бизнесменов. Другое дело, что ей это не было особенно необходимо именно сейчас. Она покоряла не столь красотой, сколько харизмой, своим огненным темпераментом, властностью и внутренней силой.  Тем больнее было видеть ее сломленной и опустившей руки – за что? Зачем? Почему? Как? Как случилось так, что воля подломилась, что стремление жизнь растаяло, словно первый снег, смешавшийся с уличной грязью и превратившись в неаппетитную жижу, неровным слоем размазанную по трассам и тротуарам? Ригель, Ригель… где ты спряталась, хорошая моя?

В коридоре что-то стукнуло и раздался крик – никто не отреагировал на этот взрыв, а мерные шаги пациента, все ходившего по коридору из одного конца в другой, снова послышались, шарканьем подошвы больничных тапочек по скользкому линолеуму. У входа, оперевшись о косяк, устроился высокий парень с куцыми светлыми волосиками. Он внимательно смотрел на них, своими водянистыми глазенками, еще до того, как пришла сама Ригель. Себастьян спокойно перевел взгляд своих бездушных черных глаз на это существо. Тот немного скукожился, и поспешил уйти.

Снейк не знал, как отвечать на поставленный вопрос. Что он делает здесь? Действительно, что? Он не думал, что Уайт была в восторге от того, что кто-то видит ее в подобном обличье, но как только ему позвонили, и равнодушным голосом сказали приезжать, он не раздумывал над такими пустяками – стоит ли ехать. Он просто сорвался с места и сел на такси. В его реальности по отношению к Ригель все было просто – делай. Думать будешь позже. Иначе рискуешь не успеть. Его усовершенствованная годами система логичных суждений на этой женщине давала сбой. Он никогда не понимал ее, и никогда не поймет. Но это не значит, что он не постарается помочь.
Нужно было сначала поговорить с врачом, - пронеслась в голове мысль. - Впрочем, быть может и не стоило. Это только больше бы запутало все.
- Да вот, завалялась дома лишняя сетка с цитрусовыми. Решил, что тебе она будет куда уместнее. Я не любитель изобилия витамина С, - он перевел взгляд с ее рук на глаза. – А что здесь забыла ты, Ригель?

Год назад.

Себастьян никогда не приходил в больницу навестить кого-то. У него не было незадачливых родственников, в очередной раз прикованных к койке инсультом или друзей... Впрочем, друзей у него совсем не было. Поэтому, глянув на себя в зеркало - волосы до плеч, собранные в небрежный хвост, выдающийся нос с горбинкой, тонкие узкие губы, злые глаза-тоннели и пакет с апельсинами - он смотрелся нелепо. Снейк запланировал небольшую подлость - его жертвой была выбрана медсестра, что накануне вдоволь насплетничалась о Ригель. Для начала, он насыпал у стойки регистрации песка, пропитанного гормонами мышей-самок. В теории эксперимента, к этой далеко не милой даме должны были набежать толпы грызунов. В теории. Следующим шагом была бутыль с ароматом спирта в углу стола - на всякой случай. И последний штрих - книга жалоб и доверительная беседа с парочкой врачей. Себастьян очень спокойно и незаметно добрался до администрации и весьма пространно намекнул, что великолепная клиника, в которую ему посчастливилось попасть только страдает от наличия столь ненадежного персонала, подрывающего авторитет больницы. После этих махинаций Себастьян с чистой совестью направился к Ригель.
- То..., - она тут же понимает, что ошиблась. Снейк ждет. - Себ? Какого дьявола ты здесь забыл?! - Ригель взвилась и закричала громче. - Убирайся. Убирайся прочь, я хочу остаться одна!

Бешеный крик разбил тишину палаты. Ригель кричала и мотала головой из стороны в сторону. Себастьян растерялся. Секунда. Рискованно, но... Он резко схватил ее за плечи и встряхнул. Скосив глаза на тумбочку и обнаружив там стакан, он, одной рукой все еще удерживая Ригель на месте, второй схватил его и плеснул воду в лицо девушке. Она слегка опешила и замолчала. Видимо, шок. Себастьян обнаружил на стуле сложенное вчетверо чистое полотенце. Он подал его ей, ожидая, что в палату вбегут санитары. План был прост - сделать вид, что ничего не случилось. Жуткие рассказы про успокоительное, которым вчера он посвятил полночи, изучая симптомы, способы лечения, применяемую фармакологию и противопоказания при нервных срывах и истощении, добавили пару пунктов к его паранойе.

- И тебе добрый день, - он сел на стул у ее кровати и наклонил голову на бок. - Если в двух словах, мой номер был в твоем телефоне экстренным, что странно. И мне сказали, что Томас тебя бросил, а ты потеряла ребенка. Не особо удачный расклад. Поэтому - вот, - он высыпал из пакета прямо на постель апельсины. - Угощайся. Тебе необходим витамин "С". И, думаю, тебе стоит вытереть голову. Прости за это, -  кивок в сторону стакана. Он немного помолчал. - Так, как ты?

+3

5

То время, что прошло с первого визита Себастьяна в страшные белые больничные стены, удивительно сблизило их. Нет, они не коротали вместе вечера у камина и не планировали в будущем дружить семьями, но Снейку позволялось видеть ее как чудовищно опустевшей внутри, когда он вытаскивал ее из очередного загула, так и живой, когда боль отступала, а в глазах блестели веселые искры.
«Здесь кормят на халяву и, в отличие от родного дома, не вынуждают вести светские беседы.»
«Я устала искать предлоги, чтобы отвязаться от мамочкиной идеи-фикс насчет замужества. Надеюсь, теперь я несколько упаду в цене.»
«Психиатрическая больница – это своего рода кондитерская, разве ты не знал, Себ?»
Вместо ответа Ригель лишь неопределенно передернула плечами и ссутулилась в своем кресле. Поза еще сильнее выдавала ее болезненную худобу. В таком виде впору фотографироваться для постера «Разыскивается. Особо опасна.».
Сидящий напротив Себастьян словно бы превратился в очередную деталь интерьера. Столько же внимания она обратила бы на стоящий в углу фикус. Ригель не хотела находиться здесь и сейчас, бессознательно растворяясь во внутренней пустоте. Она не хотела, представать перед глазами Себастьяна такой, не хотела осознавать, что это уже случилось, что его не обманешь, и он уже видит, действительно видит, ее. Что это? Остатки жизни в ее душе, о которых она и вспомнить не может? Зачем они нужны?
Казенная одежда была ей несколько велика и пришлось подвернуть рукава, а волосы, выглядящие спутанной проволокой, были стянуты в неаккуратный пучок. Они не приводила их в порядок уже несколько дней, и теперь даже не могла вспомнить была ли у нее щетка для волос.
Хлопнула дверь в отделение, выпуская из недр тучную женщину в белом халате. Ригель покосилась в ее сторону, а во взгляде метнулось затравленное выражение – словно она как дворовая собака, к которой приближались хулиганы с палками, была готова забиться в угол и скалить оттуда зубы, сражаясь до последнего – метнулось и тут же погасло, взгляд вновь стал отрешенным и пустым.
- Я устала, Себастьян, - не глядя на него, ответила Ригель после продолжительного молчания.
Она не собиралась ничего ему объяснять, Уайт не из тех, кто считает нужным держать отчет за свои действия, но это простая фраза, казалось, говорила обо всем и сразу. О том, как она устала от своей жизни за этот год, как устала от того, что ей было некуда идти, потому, что она не видела никакого «впереди», устала от боли и кошмаров по ночам и чудовищного похмелья на утро. Она устала от медсестер, с упорством танка пытающихся скормить ей медикаменты. Она слишком устала даже для того, чтобы бороться с системой. Слишком устала, чтобы надеяться покинуть это место и вновь обрести свободу.
- Я не люблю апельсины, - некстати замечает она, все так же не глядя на Себастьяна. Она не выносит эти рыжие цитрусовые уже год и будет ненавидеть их всю оставшуюся жизнь, если у нее хватит сил на ненависть – они напоминают ей о днях, проведенных в Святом Мунго в прошлый раз.

Год назад.

Ригель виртуозно овладела навыком доведения до белого коленья всего персонала больницы, поэтому те стараются не тревожить без надобности нервную пациентку. Она требует кофе по утрам, но ей приносят апельсиновый сок и она со злости переворачивает поднос. Она пытается встать с постели и незаметно выбраться из палаты, но ноги подгибаются, и она, морщась от боли, оседает у стены. Ее укладывают в обратно и споро прикатывают капельницу, от которой Ригель забывается беспокойным сном. Ей не выносимо смотреть в потолок, ей не выносимо оставаться наедине с собой, но медсестры бдительно следят, чтобы она больше не вставала с постели, поэтому она почти рада, когда дверь открывается, впуская посетителя.
- Ты выглядишь отвратительно, - произносит она вместо приветствия, хотя ее мертвенная бледность и темные круги под глазами вполне могут составить Себастьяну конкуренцию.
Ригель придирчиво оглядывает его хмурый вид, забранные в хвост волосы, и чуть заметно усмехается, заметив в руках сетку с апельсинами.

+3

6

Себастьяну было нечего скрывать. Он был всего лишь студентом, его единственной проблемой было, на что он будет питаться в следующем месяце и как сделать так, чтобы его статью взяли в “Вестник”. Ах, ну да, еще Лилит. Но Лилит была скорее не проблемой - Лилит была светом, надеждой, мечтой, недостижимой мечтой. И с этим не только ничего нельзя было поделать - не хотелось. Пока она сияла где-то вдалеке, пусть и заглядываясь на бездарных повес - он мог быть спокоен. Как только она обратит на него хоть толику своего высшего внимания - он пропал. Он более не сможет жить, дышать, он будет существовать только теми секундами, которые она отдавала ему. И этого нельзя было себе позволить. Нельзя. Ему могло бы быть предназначено великое будущее - а с ней... с ней он будет заурядностью. И именно поэтому он не предпринимал никаких попыток. Именно поэтому.
Нет, он не боялся, не боялся, не боялся.
Себастьяну не было необходимости читать мантры на данную тематику - потому как он полностью уверил себя в том, что эта прекрасная леди с рыжими волосами ему не нужна. Что наука важнее. Наука важнее всего.
Кроме, может быть, Ригель.
Наука бессильна - его  наука бессильна - перед ее потухшими глазами, перед ее не расчесанными волосами, перед старой больничной робой. Она бессильна перед усталостью, перед тоской, перед тоннами непрочитанных писем, перед грудой бумаги, на которой письма написаны быть должны. Она бессильна перед потерями, предательством, разлукой и глупостью, на теряется, видя, что даже чертовы ненавистные апельсины, что всегда были не более чем символом, на этот раз столь же бессильны, сколь и наука. Ботаника, геометрия, космология и гидравлика. Филология, логика, этика и механика. Математика, физика, статистика и география. Наука - какая наука способна избавить сидящую перед Себастьяном молодую девушку от тьмы во взгляде? От страха? От нежелания передвигаться? Какая наука способна вытащить ее из этого каменного склепа, кирпичики которого по одному собираются в камни для ее надгробья.
Еще более кощунственный вопрос - способна ли на это хоть одна наука?
Снейк не желал отвечать на этот вопрос, потому как  с высоты собственного рационального опыта, он мог бы ответить только одно. И не желал отвечать.
Он не признавал пустые надежды и пустые обещания. Он не признавал шутки, смех и натянутые вопросы.
Его трясло с того самого момента, как он вошел в это приторно светлое здание, с приторно радостными картинами на стенах и приторно зелеными цветами в кадках. Честнее было бы не сметать паутину из углов, выпустить крыс и тараканов из норок и разлить по полу черную краску. Тогда бы это было похоже на правду. Тогда бы это отражало суть этого заведения.
Но эти, как их там. врачи - они же все положат на жалкие попытки оправдаться, на жалкие попытки вытащить.... хотя на деле - дают  не более, чем передышку. Дают - и то немногим - только поверить, что все может быть... по-другому, что все наладится. Чертовы механизмы социализации - или как их кличут в подобных учреждениях?
Себастьян сбежал бы отсюда во вторую ночь. Он никогда не был терпеливым. Или сделал бы все, чтобы сбежать - он бы переправился на материк, сделал себе новые документы или утопился бы в Темзе.
Впрочем, нет, не утопился бы.
Впрочем. нет, не сбежал бы.
Кто сказал, что он бы тоже не устал и не возненавидел апельсины?
Кто сказал, что он бы тоже не превратился... в тень?
Кто сказал, что он остался бы собой?
Чушь. Чушь и слабость. Чушь, слабость и страх.
Себастьян Снейк, ты прекрасно знаешь, что находясь здесь, сам боишься отсюда не выйти.
Себастьян помотал головой.
- А я не люблю детей, нашего премьер-министра и  спагетти, но и то, и другое и третье составляет неотъемлемую часть моей жизни, - Себастьян пожал плечами - он намеренно проигнорировал первую часть фразы. К тому же, фраза была нелогичной. - И да, ты выглядишь отвратительно.

Год назад.

Себастьян только хмыкнул и поставил на стол красную сетку.
- Я всегда выгляжу отвратительно. Ты ничем меня не удивила. К тому же, я дам тебе шанс почувствовать себя красавицей на моем фоне.
Он сложил ногу на ногу и открыл томик Сартра.
- Я решил, что нам мало вероятно найдется о чем поговорить, поэтому я буду читать тебе вслух. Более ужасной книги я не нашел, так что, слушай, что досталось.
У Судьбы было отвратительное чувство юмора, но Смерть знала и кандидата похуже. Себасьян Снейк не отличался им абсолютно.
И Себастьян Снейк  не привык никого жалеть.

+3

7

Если тебе неловко
Смотреть на эти мученья,
Позволь мне хотя бы веревку
Использовать по назначенью.

Губы Ригель дрогнули в гримасе, рассекающей фарфоровую маску, в которую превратилось ее лицо. Трудно определить, что скрывало это мимическое движение – хотела ли она улыбнуться неуклюжей шутки Себастьяна или поморщиться от боли.
Ригель рефлекторно провела рукой по волосам. Привычки остаются с нами, даже когда умирает все остальное. Пожалуй, если бы гробы не заколачивали и не заваливали сверху пудами земли, то некоторые покойники все так же поднимались бы в шесть утра, чтобы механически дотащиться до автобусной остановки. В подтверждение этой теории можно было обвести взглядом место, в котором они оказались. Это ведь тот же самый незаколоченный гроб.
Мы живы, пока готовы швыряться в своих мучителей апельсинами. Живы, пока обманываем врачей улыбкой «я в порядке». В нас еще бьется последняя искра жизни, когда мы непроизвольно вздрагиваем в постели и пытаемся, забившись в угол, отгородиться от санитара подушкой. Но апатия – это смерть.
Остекленевший пустой взгляд – это смерть. Когда усталость становится единственным чувством – это смерть. Когда «я в порядке» перестает быть произвольным обманом, а срастается с кожей – это смерть. Потому что тогда мы больше ни над чем не властны. И меньше всего – над своим разумом.
Ригель не знает, как она сейчас выглядит. Здесь нет зеркал.
Ригель больше ни на секунду не может остаться одна. Здесь нет дверей. Нельзя даже в туалетной кабинке закрыться. Думая об этом, она ниже опускает голову и прячет взгляд.
Ригель не может есть отвратительную больничную еду. Ее желудок норовит вывернуться на изнанку от одного вида размазанной по тарелке каши.
- Пять минут, - сообщила из угла медсестра, призванная бдительно следить, чтобы визиты не длились дольше положенного.
Через пять минут ей скажут: «Место». И оттащат на кровать, служившую ей домом. Кровать, заправленную казенным одеялом.
Ригель поднимает на Себастьяна затравленный взгляд. Ее глаза вдруг перестают быть похожи на непроницаемое стекло, но от этого она не становится человеком. В них бьется тупой страх. В нем нет ни капли осмысленности. Так дети, просыпаясь посреди кошмара, смотрят на родителей, дергая их за рукав.
"Пожалуйста, открой глаза. Пожалуйста, защити меня. Мамочка, я боюсь темноты."

Год назад.

Себастьян действительно принимается ей читать. Ригель слабо представляет себе, как должны проходить визиты в больницу, но почему-то все равно чувствует удивление.
Ей нравится, как звучит его голос. Неожиданно приятно. Прежде никто никогда не читал ей вслух.
- Женщина (опускается на колени перед мальчиком). Ну что с твоим галстуком. Третий раз перевязываю узел. (Чистит его рукой.) Ну вот. Теперь ты чистый. Будь паинькой и плачь со всеми, когда тебе скажут.
Мальчик. Они должны прийти оттуда?
Женщина. Да.
Мальчик. Я боюсь.
Женщина. Нужно бояться, миленький. Очень, очень бояться. Тогда станешь порядочным человеком.

Ригель фыркает, не сдержавшись.
- Такое чувство, будто это вышло из-под пера моей матушки.
Ему удалось ее отвлечь. Она закрывает глаза, велев «Продолжай». Устало опускается на подушку, подтянув одеяло. Тело начинает бить легкая дрожь. Ригель прячет руки под одеялом, чтобы Себастьян не заметил трясущихся пальцев.

Настоящее время.

Глаза пульсируют страхом, а по щеке скатывается одинокая слеза, оставляя соленую каплю в уголке губ. Ригель слизывает ее, и взгляд снова стекленеет, она начинает дышать ровнее.
- Не приходи больше, - она поднимается со стула, отодвигая его с отвратительным скрежетом железных ножек по полу.

Год назад.

- Эгисф (живо). Он знает, что свободен. Тогда его мало заковать в кандалы. Свободный человек в городе, как паршивая овца в стаде. Он заразит все мое царство, он загубит мое дело. Всемогущий боже, чего ты ждешь? Порази его.
Юпитер (медленно). Чего я жду? (Пауза. Горбится, усталым голосом.) Эгисф, у богов есть еще один секрет...
Эгисф. Что ты хочешь сказать?
Юпитер. Если свобода вспыхнула однажды в душе человека, дальше боги бессильны. Это уж дела человеческие, и только другие люди могут либо дать ему бродить по свету, либо удушить.

Она слышит, как Себастьян шуршит страницами, как поднимается с места для посетителей. Слышит, как он крадучись идет к двери, думая, что она уснула. Она могла бы спросить, придет ли он завтра, но она продолжает лежать в постели с закрытыми глазами. Она и без того знает, что он придет, как бы он не скрывал этот новообретенный секрет.

Флер – Опасная бритва.
Ж.П. Сартр "Мухи".

+2

8

Год назад.

« Я дрессирую мух в часы досуга». Мухи, муки и отсылки к Библейским хроникам через греческие мифы. После драматического «конец первого акта», Себастьян должен был бы крепко задуматься о том, стоит ли читать книгу о столь явном упадке Ригель. Но Себастьян не искал семантические смысл в литературе художественной, потому как они были вторичны. Была ли разница, откуда у Уайт найдутся силы на самобичевание или явную критику окружающего пространства – пусть она лучше думает о липкой жаре Аргоса, чем о холодной измороси за окном. Вещи отвлеченные целебны. Тем более, настолько тленные вещи.
Так ошибался Себастьян.

Настоящее время.

На этом все закончилось - хмурая и довольно тучная медсестра заглянула в комнату и постучала по часам - конец свидания.
Конец свидания. Себастьян очень остро почувствовал  ограничения, накладываемые этими холодными желтыми, мерзкими желтыми стенами. Только они одни могли создать из непрекращающегося давления еще больший ад.
- Не приходи больше, - как же, так он больше и не пришел. Сутулая спина непривычной Ригель исчезла в темноте коридора. Коридор был залит светом, а Снейку казалось, что за поворотом чинно восседают Сцилла и Харибда и речитативом просвещают проходящих в весь ужас земного существования. Они делают это настолько виртуозно, что люди сами с огромной радостью прыгают им в пасти.
Себастьян поднялся и неохотно направился к лечащему врачу Ригель.

Год назад.

Продвигаясь по главам, он все больше признавал, что размышления о сущем лишние в месте, куда кладут с депрессиями. Если только целью не стоит ее усугубить.
- А я... Я, слава богу, свободен. Ах, до чего же я свободен. Моя душа — великолепная пустота...
Идиот. Себастьян Снейк, ты еще больший идиот, чем этот паяц Орест.  Если говорить о пустоте как о свободе, оковы становятся привлекательными, мягкие стены становятся привлекательными. Даже чужие правила теряют свой былой угнетающий характер – и овцы с радостью стадом стремятся за волками.

Настоящее время.

Костяшки пальцев не успели коснуться холодного дерева во второй раз, как изнутри раздалось  хмурое «Войдите».
Врач был немолод, и, к большому сожалению, совершенно трезв, в кабинете стоял спертый запах похмелья. Он поправил очки на переносице и воззрился на Снейка.
- Себастьян Снейк, мне…
- Я знаю, зачем Вы здесь,  - он устало стянул очки и потер глаза.  – Как и каждый второй посетитель.
Мужчина устал, устал от жизни ли, или день был сегодня неудачный, но Снейка это мало волновало. Он вздернул подбородок и прошествовал вперед.
- Ригель Уайт, мне позвонили…
- Да, - раздраженно перебил эскулап. – Я сказал, что знаю. Ваша, кхм, кто она Вам?
- Подруга, - сквозь зубы прошипел Снейк.
- Ваша подруга отказывается принимать лекарства. Мы не можем ее вышвырнуть, но вполне способны вливать ей антидепрессанты внутривенно.  Как и прочие медикаменты. Заявление в комиссию уже написано, но пока не передано. Я займусь этим завтра. У Вас трое суток, чтобы переубедить ее. Мы со своей стороны уже ничего не сможем сделать…

Год назад.

Себастьян был зол – как она могла? Она совершенно наглым образом лгала. Лгала о своей сути и о своем занятии.
Все лгут, - лаконично и флегматично взметнулась в нем рациональность.  Перевернута страница – Себастьян все еще кипит.
Кипит еще одну строку, и ощущает, как пар уходит из головы, оставляя после себя ужас измороси.
Нет… не лжет. Она о себе не лгала. Только ее истина до того была абсурдна, что только ложью и могла быть. Электра пугала Себастьяна – она была слишком живой – настолько живой, что жизнь грозила утечь широкой струей через вертолетные лопасти. Ее разрубит воздухом на части, или же она сама вольется в струю и иссохнет, превращаясь в собственную тень.
Как Ригель.
Предательские мысли, о которых тут же захотелось позабыть. Но нет, ему навстречу из текста прыгает то, что нужно было бы сначала перечесть тринадцать раз.
- Орест. Но и в твоем есть нечто, обещающее бурю: в один прекрасный день страсть сожжет тебя до костей, - говорит Себастьян и застывает на секунду, заранее опасаясь конца. 

Настоящее время.

Пары прошли в глубоком тумане. Перед глазами стояла Ригель, прикованная к кровати. Ее запястья и щиколотки были прикованы белыми ремнями к железным стойкам. У изголовья стояла капельница, и ее шнуры тянулись к тонким рукам с просвечивающими сквозь бледную кожу венами.  Обездвиженная, мечущаяся в постоянном кошмаре Ригель. Себастьян не мог выбросить эту картину из головы – и эта картина выбивала его из колеи в разы больше, чем даже тот ворох проблем, что безостановочно валился на его самого. Они уходили в темные углы его личности, потому как сейчас его беспокоила только одно.
Внимание вернулось на фразе:
-… наблюдается снижение серотонинергической и норадренергической синаптической передачи, - Себастьян резко вскинулся и оглядел аудиторию. Он пришел на поточную лекцию по фармакологии. Просто прекрасно. Вслушиваясь в бессвязное бормотание замещающего преподавателя, он хмурился все сильнее. Нужно что-то срочно делать.

Год назад

Развитие не так трагично и надежда на благоприятный исход трагедии все еще есть. Пусть город  заполонили мухи, пусть они выгребают собственные помои на всеобщее обозрение, но два ярких огня свободы светятся в глазах – и она танцует.  Она танцует, и Себастьян захлебывается собственной желчью – вся узость людей не гнетет его более, потому как есть еще те, кто узость разрывает своими белыми одеждами.
Электра удивляла, и еще больше удивлял ее брат. Себастьян думал, что у книг написанных теми, кто живет погрязшими в тоске, не может быть хороших концов.
Он слишком много ошибался.
- … Мучительный секрет богов и царей: они знают, что люди свободны. Люди свободны, Эгисф. Тебе это известно, а им — нет, - легко говорить о свободе, когда ты – одинокий бог, и совсем нелегко, когда ты влюбленный студент.
Совсем нелегко говорить о свободе, ощущая себя в месте, так от нее далеком, совсем о ней нелегко говорить, когда тебя сковывают собственные смыслы.
Но, вероятно только эта самая черная свобода и может вытащить человека из пучины глубокого страха, из окружающей его бессмысленности. Ложь о черной свободе с листа хорошо написанной книги. Ложь, потому как Себастьян Снейк в свободу не верил, и считал, что подавляющему большинству она не нужна. Ригель была исключением, но это только подтверждало правило. Все прочие могли покладисто кивать и разбредаться по своим делам. А Ригель сияла и терзала прочих одним своим видом. А та свобода, которую выбрала Электра была самой настоящей тюрьмой.

Настоящее время.

Снейк задумчиво глядел на затертую книгу в мягкой обложке. Придя домой в прошлый раз, он в бешенстве швырнул ее в угол. Она там и пролежала год до этого самого момента. Сейчас он задумчиво заглянул вконец. Там был монолог, который и заставил Снейка отшвырнуть то, с чем он всегда обращался бережно. Там был монолог девушки, которая сдалась. Черная свобода? Так он тогда это обозвал?
Сейчас он видел то, что пелена гнева зашторила в прошлый раз. То, что было важным посылом, то от чего можно было оттолкнуться.
- Помнишь, Ригель? «Но она страдает по собственной воле и только сама может избавиться от страданий, она — свободна», - он выложил на стол старую книгу с нужной цитатой. – Так будь добра принять ответственность за собственные страдания.  Легко жалеть себя, отвернувшись к стенке, - Снейк был зол и совершенно не был уверен, что встречать стоит так, а не привычным покрытым язвительностью сочувствием. Сейчас он слишком сильно боялся за Ригель.
- Если ты откажешься выбирать, за тебя выберут они и превратят тебя в овощ на этот месяц. А ты даже не сможешь подохнуть. Ты дашь им над собой такую власть или ты предпочтешь выбирать осознанно, когда твой разум не будет затуманен твоей болезнью?

Занавес?

***

Ж.П. Сартр "Мухи".

+2

9

ЭЛЕКТРА. Можешь выдать, если хочешь, мне плевать. Что они могут мне сделать? Побить? Они уже били меня. Запереть в большую башню, под самую крышу? Неплохая мысль, я избавилась бы от их лицезрения. По вечерам, вообрази, когда я заканчиваю всю работу, они меня вознаграждают: я должна подойти к высокой толстой женщине с крашеными волосами. Губы у нее жирные, а руки белые-пребелые, белые руки царицы, пахнущие медом. Она кладет руки мне на плечи, прижимает губы к моему лбу и говорит: "Спокойной ночи, Электра". Каждый вечер. Каждый вечер я ощущаю кожей жизнь этого жаркого и прожорливого тела. Но я держусь, мне ни разу не стало дурно. Понимаешь, это моя мать. А если я окажусь в башне, она не станет меня целовать.

Ригель смотрела в белый потолок, на нем можно было посчитать сеть переплетающихся трещин. Шесть у окна. Три возле одиноко свисающей лампы. Ещё две ровно над ее головой. Это было не трудно - коридорный свет не выключали на ночь, и он прорывался сквозь зияющий пустотой дверной проем. Полумрак не съедал трещины на потолке. Не съедал ее рук, лежащих поверх одеяла. Каждая ночь была мучительна.
Сон не приходил. Вставать с постели не разрешалось.
Ригель считала трещины на потолке. Шесть - у окна, три - возле лампы, две - над головой. Одиннадцать.
Она прикрыла глаза и почувствовала, как невидимый пресс накрывает ее с головой, вжимает в подушку с торчащими перьями и продавленный неудобный матрац.
Глаза пришлось открыть.
Шесть - у окна, три - возле лампы, две - над головой. Одиннадцать. Шесть - у окна, три - возле лампы, две - над головой. Одиннадцать. Шесть - у окна, три - возле лампы, две - над головой. Одиннадцать.
Она больше никогда не сможет без страха страдать бессонницей. Она больше никогда не сможет лежать в тишине и смотреть в потолок, ожидая, когда за ней придёт сон.
Шесть - у окна, три - возле лампы, две - над головой. Одиннадцать.
Она выучила это наизусть.
Ригель забудет цифры. И то, как выглядели трещины. Но смотреть в потолок, дожидаясь сна,  она больше не сможет.
Если выколоть человеку глаза, он не сможет видеть.
Вырвать язык - он лишится возможности чётко произносить звуки.

За окном, обнесённым прочными решетками, забрезжил рассвет. Ригель забылась беспокойным сном. Ей снился Себастьян, сидящий у постели и вечно ворчливым голосом читающий об Электре, Оресте и множестве мух.
Во сне она радовалась, что можно закрыть глаза и слушать его голос. Можно закрыть глаза и не считать трещины на потолке. Ригель до холодящего внутренности ужаса боялась проснуться.

ЭЛЕКТРА. Я надела самое красивое платье. Разве сегодня не праздник?
ВЕРХОВНЫЙ ЖРЕЦ. Ты что пришла дразнить мертвых? Это их праздник, тебе отлично известно. Ты должна быть в трауре.
ЭЛЕКТРА. В трауре? Почему в трауре? Я не боюсь моих мертвых, а до ваших мне дела нет!

- Уайт Ригель, к вам посетитель. Уайт Ригель!
Медсестра на этот раз оказалась более суровой и, видимо, за порядком привыкла следить более рьяно.
Только с инвентаризацией у вас проблемы, - вяло трепыхнулось сознание.
Ригель безропотно протянула руку, позволяя обвязать конец бичевки вокруг запястья. На другом конце капканом сомкнулись пальцы медсестры.
Неужели отсюда кто-то сбегает? Неужели кто-то считает, что отсюда можно сбежать?
Она садится в то же кресло, что и вчера. Только тогда, недовольно зыкнув на посетителя, с ее руки отвязывают веревку.
Ригель молчит, сгорбившись на сидении. На мгновение ей даже кажется, что она ждала его. Вчера, когда считала трещины. Или даже позавчера? Или ещё раньше?
- Ты можешь...гм...можешь забрать меня? - неловкие слова слетают с губ хриплым карканьем, пока она неосознанно трёт запястье.
- Только, знаешь, Себ, на самом деле ты не сможешь.
Она не знает, как обьяснить ему, что сколько свободы ей ни дай - этот камень так и останется на шее. Продолжит периодически биться о грудную клетку. И даже такой слепец, как Себастьян не сможет этого не видеть.
Камень - как выколотые глаза. Камень - как вырванный язык. Со временем, наверное, привыкаешь, а окружающие забывают, что так было не всегда. Что ты не родился слепым или немым. Или с булыжником на шее, периодически разбивающим в труху твои рёбра. Они говорят, мол, люди разные бывают. Они говорят, мол, генетика. Они говорят, мол, литературные предпочтения. Да мало ли что ещё.
- Поэтому мне лучше уйти.
Она вновь потирает запястье.
- Ты же любишь порядок. Все должно лежать на своих местах.
Она вдруг усмехается и следом, совершенно неожиданно для себя, чувствует вкус соли на губах.

ЭЛЕКТРА. Свободен? А я не чувствую себя свободной. Разве ты можешь сделать, чтобы всего этого не было? Свершилось непоправимое.

Давай, Себ, разозлись. Ты это умеешь. Наговори мне кучу мотивирующих гадостей. Запугай моего лечащего врача. Научи вести себя так, чтобы через неделю я отправилась домой.
И ещё неделю приходи ко мне по утрам варить кофе. Ругайся, что я не покидаю квартиру. Потом начни ругаться, что я напиваюсь в сомнительных местах. А потом на залог, который надо вносить.
Еще ты будешь ругаться на то, что я просыпаю лекции, не посещаю педсоветы и одеваюсь неподходящим для декана образом.
А когда-нибудь - между делом, сильно набравшись - я расскажу тебе про одиннадцать трещин в потолке.

+3


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » День сурка.