HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Твое право — ругаться, мое право — не слушать.


Твое право — ругаться, мое право — не слушать.

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

1. Название
Твое право — ругаться, мое право — не слушать.
2. Участники
Нарцисса Малфой, Нимфадора Тонкс
3. Место и время действия
Особняк Сизеты, около 2 лет назад.
Квартира Флай, конец июля текущего года.
4. Краткое описание отыгрыша
Когда два свободных человека осознают, что вмешательство их личное пространство неизбежно - назревают те самые катаклизмы, которые несколько столетий назад сожгли Помпею. И нет, это был не Везувий.

0

2

А в небе рыжей кометой моя душа
Навзрыд пылала, летя за ней.

Флай застыла у подъездной дороги к особняку Сизеты. Это… это было неожиданно больно. Они стояли втроем - он, она и их дочь. Ее нежно обнимали чужие руки, и она не фыркала презрительно, не выгибала бровь и не дергала плечами - как нередко делала, когда Флай порывалась обнять ее на людях. Сизета Медичи не любила публичности, и Флай умело раздражала ее своими поползновениями. По большому счету у Хонки не было большого желания демонстрировать всем и каждому собственную личную жизнь. Но…

Около двух лет назад.

Флай окинула взглядом особняк, ища возможные пути к отступлению, если ее будут выгонять со сворой собак и метлой со стальными прутьями - она не была уверена, что такие существуют, но с Сизеты станется ее создать из ничего, если она действительно разозлиться на выходку Флай. Впрочем, действовать необходимо было решительно. Когда леди в белом непреклонно заявила, что встречаться они будут строго по расписанию, Флай только фыркнула - безмолвно, разумеется - и закатила глаза - опять же в своем воображении. Еще чего - чтобы ее вносили в расписание и отмечали галочкой входы и выходы. Она не в изоляторе строгого режима и не работает в фирме, где опоздание в пять минут карается вычетом из зарплаты пары фунтов. Она достаточно в своей жизни была обязана делать те или иные вещи, чтобы теперь, едва заслышав страшное слово, начинающиеся с “дол” и заканчивающиеся на “жен”, тут же принять боевую стойку, сжать в зубах веточку чайной розы, что была реквизирована неподалеку,  и начать провальную операцию под кодовым названиям “Бешеная скалолазка”. Операция состояла в том, чтобы влезть на балкон к Сизете и пожелать ей доброго утра. Учитывая, что пожарная лестница в этом роскошном доме отнюдь не стояла под окнами данной леди, Флай пришлось не хило извернуться, чтобы не ободрать собственные колени и лепнину на внешних стенах. Лепнине повезло больше. В процессе операции пирожные, крепко пристегнутые к ее спине не пострадали.

За некоторое время до этого.

Вчера она распрощалась с роковым брюнетом - теперь роковым брюнетом, а сегодня решилась на отчаянный шаг. Брюнет ее не интересовал - у нее под мышкой был зажат портрет, который она выбрала из десятка претендентов - черт, эта леди приватизировала все ее время и все художественные средства выражения. Она красовалась акрилом на спинке кровати, пастелью на стенах, акварелью на бесконечных альбомных листах, маслом на льняном полотне, а когда основа закончилась, то и на старых белых рубашках, отлично подходящих под холст. Она смотрела с карандашных набросков в кухне, бросалась в глаза угольными разводами на балконных плитах и даже соблазнительно и призывно расположилась в коридоре на зеркале - более лучшего применения губной помаде Флай не нашла - она осталась еще со студенческих времен, и так бы и пропала, если бы воспаленный мозг желающей девушки не решил улучшить способы ее использования и нанести на зеркальную поверхность уже до боли знакомый силуэт.

Добрый вечер, моя шиза.
У тебя ничего не выйдет.
Ты так и в прошлый раз говорила.
Ха! И, скажешь, что я была не права.
У нас был секс.
И она тебе больше не звонила.
Я и не ожидала.
Она тебя прогонит.
Это мы еще посмотрим.

Флай нажала на дверной звонок. Небольшой букетик чайных роз в руке шипами впился ей в ладонь, и маленькие красные капельки побежали по кисти.

Настоящее время.

Флай попятилась назад. Она даже не могла подумать, что внезапный визит закончится подобным образом. Она всю свою жизнь на каждом углу кричала о свободе, а одна единственная картина показала ей, насколько она закована в стальные, неразрывные, непроницаемые цепи. Она заперта в клетке, и ей разрешены свидания только по вторникам с четырех до пяти - уже после рабочей смены, но еще до ужина. К ней приходит высокая дама в шляпке и белых перчатках, грациозно опускается на стул и молчит. А Флай смотрит на нее - она может просто смотреть на нее часами, не шевелясь, не прерываясь на сон и пищу - ей достаточно ее одной. Она готова забыть себя, свое имя, свою историю - разве это все имеет хоть какую-то ценность, когда перед ней - она? Она готова расписаться в своем бессилии, готова сдаться в руки властям, готова забыть кисть… нет, нельзя забывать кисть - она ведь не сможет ее запечатлить, не сможет говорить с ней, когда ее нет… Ведь только так и можно с ней говорить. Она - Флай - не достойна того, чтобы произносить хоть слово в присутствии этой прекрасной леди. Она может говорить лишь с портретом, и лишь он способен ее выслушать. Она готова…
Флай затрясла головой и рванула к Би. Ее мотоцикл был припаркован на углу - она бросила его там, чтобы сделать сюрприз.
Флай с силой замахнулась - роза соскользнула с ее пальцев и отлетела не более, чем на метр - она была слишком легкая для дальних путешествий. Флай со злостью подошла к месту падения, и раздавила цветок.
Черт.
Свободные отношения? Независимость? Черт, да она проиграла еще до того, как начала партию - как в этом можно было сомневаться?
Она привязалась. Она привязалась настолько, что начала ревновать.
Напиться и забыться.
Сейчас.

Около двух лет назад.

Карабкаться по стене было не удобно, но результат превзошел все ее ожидания.

Я бы на твоем месте задумалась, почему тебя не схватила охрана.
Я профессионал.
В чем?
В незаконном проникновении. Отцепись.
В метро тебя взяли.
А в галерее - нет.
Если бы тебя взяли в галерее - ты бы сидела, а не стояла.
Я и сейчас сяду.
За что? За…
На что. На кровать.

Сизета спала - как и ожидалось. Флай тихо - вот, что удивительно! - прокралась к кровати, и устроилась на краю. Пирожные красовались в ее руке. Лепестки пощекотали щеку спящей женщины.

Настоящее время.

Выходной. Просто замечательно.

Ей опять не спалось и всю ночь, вместо логичных и последовательных действий: ужин - душ - кровать, она водила кисточкой по этюднику. На этюднике оставались разводы, дерево пропиталась акварелью. Но как только кисточка забредала на чистый лист, так снова и снова появлялось знакомое лицо. Рок. Злой рок. Ей казалось, что Снейк выкорчевал из нее эту гормональную заразу. Впрочем, может это не излечимо. Именно это, то самое, что заставляет меня скалиться, как только я подумаю о чужих руках на ее плечах, как только я представлю, что кто-то - не я - другой может касаться ее кожи.
Черт.
У меня где-то был ром. То, что нужно.
Кухня встретила ее пустыми шкафами и початой   
бутылкой.
Интересно, это заразно?
Ко мне вчера заходил Микаэль - может, микробы передались и ему?

*

Дракон - Злая рыжая собака

Собственно - роза
http://s3.uploads.ru/t/TarLR.jpg

Отредактировано Nymphadora Tonks (2015-12-28 15:59:45)

+3

3

Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная,
И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.

- Милая, поторопись. Твой отец сейчас будет здесь.
Сложно сказать, кому этот ритуал досаждал сильнее – Сизете, недовольно процокавшей каблуками вниз по лестнице, Людвигу, который и рад бы вовсе отречься от отцовства, или Наоми, что, очевидно, тянула со сбором вещей, сколько могла.
Пока Сизета перебрасывалась приветственными фразами с бывшим мужем, Наоми спустилась и вручила чемодан водителю. Миссис Медичи не было неприятно присутствие Людвига, даже его рука, привычным жестом обнимающая ее за талию, не вызывала раздражения. Она все еще натыкалась на его образ в столовой, в парковой беседке, обвитой плющом, в зеркале за своей спиной, но теперь Сизета смотрела на него словно бы с легким непониманием. Это было все равно что перечитывать старый дневник. Аромат прошлого, пропитавший истрепавшиеся от времени страницы, размытые по краям чернила и бесконечные истории, случившиеся как будто и не с тобой.
Сизета опустила руку на плечо дочери, мягко подталкивая к ожидавшему автомобилю, Людвиг склонился, оставляя на ее щеке формальный поцелуй. Криво склеенная фотография из семейного альбома – такими пестрят прикроватные тумбочки и рабочие столы представителей высшего света.

Около двух лет назад.

Сизету разбудило щекочущее прикосновение к щеке, мягкое и бархатное, оно вызывало желание наморщить нос и негромко чихнуть. Сон скатился с нее, уступив свое место залитой утренним солнцем реальности.  Еще не открыв глаза, она резко ощутила чужое присутствие. Оно пробежало холодком по спине, словно порыв предгрозового ветра, ворвавшегося в окно. Недаром, видимо, одинокие состоятельные дамы спали с аккуратным предназначенным для женских ручек пистолетом под подушкой. По крайней мере, именно так дело обстояло в романтических мелодрамах. Сизета же могла рассчитывать только на вазу, примостившуюся на прикроватной тумбочке. Как метательный снаряд она, конечно, дала бы фору любой подушке, но вряд ли действительно остановила бы незваного гостя.
Миссис Медичи распахнула глаза и отчаянно пожалела, что привычки хранить под подушкой огнестрельной оружие у нее не было. Она села на постели, выпрямив спину, и одарила гостью ледяным взглядом.
- Что вы здесь делаете, мисс Хонки?

Настоящее время.

В малой гостиной был сервирован чайный столик, напиток в заварнике стремительно остывал, нетронутые чашки поблескивали чистыми боками, а ожидаемые крошки не осели на паркете. Сизета напряженно барабанила пальцами по подлокотнику кресла, гипнотизируя взглядом камин. Флай как в воду канула несколько дней назад. Телефон не бомбардировали бессодержательные и раздражающие смс-сообщения, а на звонки взбалмошная девица не отвечала. Сизета, во всем любившая порядок, была уверена, что успела приучить ее, по меньшей мере, предупреждать заранее о своих визитах или об их отмене, но остывавший на столике чай красочно иллюстрировал обратное.
Во что она опять ввязалась?
Не то чтобы Сизету нервировало текущее положение дел… Хорошо, оно ее нервировало. Хонки вполне могла влипнуть в неприятности, из которых выбраться самостоятельно была неспособна.
Пальцы Сизеты застыли над позицией «Жар-птица» в списке контактов и скользнули ниже, набирая номер такси.

Обшарпанный подъезд, разукрашенный вульгарными высказываниями и старыми обрывками объявлений, вызвал у нее брезгливость, сломанный лифт – глухое раздражение. Подобрав подол юбки и держась подальше от кричащих о полной антисанитарии перил, Сизета отправилась в путешествии вверх по лестнице.
Дверной звонок болтался на видавшей виды проводке и грозился не просто отказаться работать, но и прибить электрическим током любого, кому хватит наглость попытаться его к этой работе принудить. В дверь Флай, вероятно, было принято громко стучать ногами, а лакированные туфли с острыми носками не подходили для этой цели. Не снимая перчаток, Сизета пару раз стукнула по двери костяшками пальцев.

+3

4

Злая рыжая собака
Беги, беги
От березовых рассветов, рябиновых зорь.

В те годы Флай любила бури. В те годы свежий воздух приходил из распахнутых дверей дешевых кафетериев, где она сидела в бесконечном поиске бесплатного интернета, теплого помещения и – иногда – бесплатной же  еды.  В те годы, она радовалась, когда ей на улице господа, что выбрасывают на рекламу миллионы с барского плеча, отрезали кусок колбасы и безвозмездно вручали пол литровую бутылку сочной газировки. Не то, чтобы Флай голодала – нет, у нее уже долгие годы был стабильный доход. Но ей иногда нравилось играть в ту, кем она была лет пять назад. Стянуть шоколадный батончик с полки, прямо под бдительным взором суровой продавщицы, прокатиться по периллам в Центральной Библиотеке, побегать по газонам там, где на тебя неодобрительно косится табличка, с очевидной информацией, где именно стоит пастись подошвам твоих ботинок, а откуда им стоит держаться подальше. Или – самое любимое – вылезти из фонтана поближе к центральной площади – совершенно топлес. За такие проделки можно было довольно серьезно попасть, но природная инфальтильность и бесшабашность толкала Флай туда, куда взрослой даме лет двадцати шести лезть, определенно, не стоило. Впрочем, Хонки себя на этот возраст никак не чувствовала. Она не молодилась – она просто делала то, чего желала ее душа. А ее душа была дамой привередливой. И требовательной. Ха. И беспрецедентно молодой.

А Сизета была бурей, Снежной бурей, закрытой в тонкое и хрупкое тельце. Кто бы мог устоять? Флай не была способна на такие подвиги. Совершенно не способна. Она боролась с собой, сколько? Ночь? Неделю? Ей казалось, что целую вечность, потому как для ее душевной организации, отличающийся каменным казематом и нежными лепестками одновременно, единственным вариантом было срочно исполнять свои желания, а, ежели этого не происходит, срочно пытаться сделать так, чтобы они были исполнены – любыми путями. Когда Флай увидела сегодня рано поутру в булочной, напротив ее лавочки, нежнейшие пирожные, она тут схватила парочку и, оставив салон на помощницу, упорхнула на пару получасиков к своей мечте.

Флай не могла жить без мечты – точно так, как и новые личности, она собирала в воображаемую коробочку с резными стенками свои самые сокровенные иллюзии. И воплощала их в жизнь. Флай всегда нравились дамы, много старше ее, если не в возрастной линейке, то уж точно в эмоциональной. Сизетта была воплощением идеала в этом  сюжете. Она создавала впечатление леди, совершенно состоявшейся, как написанный портрет кистью великого художника эпохи Возрождения – она словно сошла с полотен, пусть и полотен девятнадцатого века – но тогда не писали таких портретов. Тогда дамы были закованы в свою ледяную броню, и жизнь просвечивала только – иногда – в глазах, и быть может – в кружевах на воротничках сшитых специально под портрет платьев. Она были как фарфоровые куколки. А Сизета… Сизета отличалась фарфоровой кожей, но куклой Сизета не была. В ней бушевала буря, а куклам чужды бури – они способны только лгать и придуряться, и за это у них с каждой следующей ложью вырастал чудесный вздернутый носик.  У наважденья Хонки носик был как и всё – он тоже просился на полотно. Флай даже не могла говорить о ее недостатках – не потому, что была слепа, а потому, что недостатки только еще больше оживляли прекрасную и таинственную даму.

- Что я здесь делаю, уважаемая Мисс? - она не хотела признавать, что Мечта могла быть замужем. Разве что, вдова. И вдова короля. Только, пожалуйста, не Черная Вдова, пусть будет Вдова Белая, или Белая Королева. Но королева слишком безлико и довольно претенциозно. Маркиза.

Мне нравится, Белая Маркиза.
Надейся, что твоя Белая Маркиза никогда не узнает, как именно ты желала ее называть.
Еще чего. Я ей прямо сегодня об этом и скажу.

- Я принесла Вам пирожные, Белая Маркиза, Ваше Величество Снежная Буря, - Флай вытаскивает из-за пазухи едва примятую коробочку и опускает ее на прикроватную тумбу. На покрывало ложится уже традиционная чайная роза, а сама Флай присаживается в глубоком реверансе. – Пришла пожелать Вам доброго утра и украсть поцелуй.

Настоящее время.

Некогда белое полотно уже рассекают  капли мокрого снега. В беседке, оплетенной розами – конечно же чайными – уже восседает леди, держащая в пальчиках расписную чашку из сервиза, что стоит больше, чем вся квартира художницы. Вдали виднеются два смутных силуэта, которые стремятся нарушить  тишину, и блаженное спокойствие, в котором эта леди пребывала.  На одной из роз притаилась стрекоза, которую выдает только солнце, что случайно пробилось среди заполоненного тучами неба, но и стрекозу спешит поймать  не то вальяжный кот, что за пределами картины, не то певчая птичка, что не успела позавтракать, не то один из силуэтов, в руках у которого может быть сачок. А стрекоза заворожена – ее привлекает яркость красок на чашке и контраст с белоснежными руками.

Флай смотрит на картину, и понимает, что слезы не к месту, что ни к месту будет печалиться о том, что ее зачарованность перерастает в болезнь. Что ее свобода заключена теперь только в лошадиных силах ее собственного мотоцикла. И что лето не бесконечно – оно и так затянулось на целых два года. Теперь прирученную и нелепую игрушку можно позабыть – но вот игрушка позабыть уже не сможет.
Ее картины – отражение ее самой – раз за разом повторяют этот образ – он то в пейзаже, то в деталях, то в портрете. Он видится ей в каждом отражении, она помнит о нем перед сном, и помнит, когда просыпается. Она не стремится к нему ежечасно, но она не может, больше без него не может жить. Сизета Медичи превратилась из ее музы и наважденья в самое желанное, самое необходимое, самое…. Себя. Она отделилась от образа, стала человеком, и теперь Флай не знала, что с этим человеком делать. Более того, она не отследила, когда именно этот человек возник. Когда она сумела к нему так привязаться.

Хватит ныть. Все классно.
Я… Я не могу. Я не уверена, что сейчас без нее смогу.
Никто тебя никуда не выкидывал. Хватит ныть. Иди рисуй заморских птиц и царевну Лебедь. Врубель скажет тебе спасибо.
Сейчас мне Врубель может только за Демона спасибо сказать.
О, да, «я расстроена». Акт семисотый. За день.
Сгинь.
Дай пострадать?
Сгинь.

Стук в дверь перебил голос разума прежде, чем тот сумел вразумить непутевую девушку о том, что не бывает так, как она хочет – не бывает близости без привязанности. И признать близость  - и есть эта самая свобода. Свобода не в контроле над своей жизнью, а в позволении чувствовать. Но философские изыскания были близки голосу разума, а Флай были близки изыскания художественные.

Она вытерла руки о фартук и закрутила волосы в узел, используя вместо заколки кисть. Ее квартира походила на уголок хаотично переезжающего хипаря. Куски пергамента, разлитая тушь, расписанные, кое-где недорасписанные, стены, и  Сизета, Сизета, Сизета. Пара плакатов мотоциклов – фотографии любимой Би, огромное зеркало на всю стену – для автопортретов и зеркальных картин. Куча книг с репродукциями, сопутствующий хлам стилиста – киски, краска, ножницы, ароматические масла, румяна, тени, недошитые платья, недоделанные безделушки. Доделанные – хвала Сидхартке, хранятся в шкафу. Шкаф лучше не открывать – здоровее будете.

Обувь вразнобой стоящая у порога – лето, осень, зима. Резиновые сапоги, берцы, кожаные сапоги, ботфорты, босоножки, сандалии. На навесной полке с десяток различных шляп на все времена года и случаи жизни. В углу притаился посох, с ним рядом соседствует плетка.  На вешалках пара пальто, косуха и еще что-то оборванное и подозрительно напоминающее тряпье лица без определенного места жительства.
Вместо кухни – большой холодильник и газовая горелка – плита не влезла в этот закуток – Флай разбила стены и сделала из помещения совершенно для нее бесполезного, отличную спальню. Есть там, где работаешь – моветон. Как минимум потому, что лапша быстрого приготовления со вкусом растворителя для красок – прямой путь к гастроэнтерологу. Флай таких страшных врачей знать не желала. Ей хватило Мастера Снейка. За глаза и за уши.

Впрочем, мы немного отвлеклись. Стук в дверь. Флай прошлепала босыми ногами по деревянному полу и распахнула створки даже не спрашивая – во-первых, плеть за дверью, а во-вторых, в посохе спрятана самодельная шпага. Может, не очень острая, и может, Флай не особо умела драться, но, если этим посохом заехать по макушке – шишка будет занятная. Можете уточнить у КарХоха – он имел удовольствие с нею познакомиться.
Обороняться не понадобилось. По крайней мере, не физически. На пороге явилась во плоти Сизета. Флай запаниковала. Галлюцинации были ее первым предположением.

Уместно ли пускать галлюцинации в свой дом?
Спроси сначала, уместно ли с ней разговаривать. Но я думаю, что это вполне конкретная Сизета.
Врешь.

Флай протерла глаза. Быть того не может. Вокруг глаз остались цветные разводы.
- Привет, ээээ, - осторожно начала Флай. – Ты настоящая? – недоверчиво поинтересовалась она следом и потянулась рукой – потрогать. Но тут же образумилась, вспомнив, что руками лучше никого и ничего не трогать – тем более Сизету. Сначала их неплохо бы помыть. – То есть, можешь проходить, - Флай посторонилась. – Но я не советую. Это может негативно сказаться на твоей психике.  Давай сразу в спальню – там чище всего.

Она махнула рукой вглубь квартиры. Паника подступала все ближе. Решение, как себя вести так и не было найдено, а действовать уже было нужно. Тактика – говори, а дальше как получится, на этот раз могла себя не оправдать. Впрочем, как и всегда.

Ты бы еще сразу в постель ей предложила прыгать.
Точно.

- Кстати, садись на кровать – она реже всего сталкивается с различными химикатами.

Отредактировано Nymphadora Tonks (2016-07-16 01:51:32)

+3

5

Над городом закат погас,
Часы пробили девять раз,
Не пропускают шторы свет, закрыта дверь.

Около двух лет назад.
Прикосновение лепестков к коже вызвало бы сморщенный носик и улыбку лет в десять – отец пришел разбудить дочку, любившую понежится в постели под теплыми лучами утреннего солнца.
Просыпайся, Сизета. Просыпайся, моя пташка. Ласковым шепотом.
В пятнадцать это было бы забавно. Она бы смеялась, все еще смеялась и искорки в глазах были тем задором, который вырос из искреннего смеха десятилетней девочки.
Сизета! Да Сизета же! Людвиг рассказывает, как забрался к ней в спальню по дереву и, рискуя жизнью, пролез в окно. Она не верит ни на секунду. Она прекрасно знает, что он стащил ключ от ее спальни и неслышно отворил дверь. Подвиг Людвига. Он знает, что Сизета не верит ему, она знает, что он это знает. Они смеются. Это и в правду было забавно.
Сейчас ей тридцать семь. И она больше не маленькая пташка и, кажется, даже больше не Сизета. Уголки губ леди Медичи не поднимаются в хитрой улыбке, а взгляд не искрится весельем. Некоторые говорят, что это взросление. Некоторые говорят, что это смерть.
Глупая девочка. Ей хотелось покачать головой, одарить снисходительным взглядом. Так полагается мраморным скульптурам, веками омываемым морскими волнами, смотреть на галдящих вокруг чаек.
Глупая, глупая девочка. Ты залезла не в ту спальню. Эта игра хороша, пока в нее играют двое.
Белая Маркиза… Это могло бы быть забавно. Но Сизета не чувствовала в себе сил эту забавность испытать. Ее давно утянуло в водоворот мраморных статуй. Вы хотели Белую Маркизу, милая непоседливая глупая девочка? Вы получите именно ее. Только это будет уже не игра.
Сизета подтягивает одеяло и садится ровнее, сдвигается на постели чуть левее, словно не хочет даже приближаться к незваной гостье.
- Миссис. Миссис Сизета Медичи.
Исправление срывается с губ почти на автомате. Неужто это главное, что тебя волнует, Сизета?
- Это частная территория. Вижу, вы весьма юны и наивны, мисс Хонки. Поэтому я не буду вызывать полицию, если вы соблаговолите покинуть мой дом. И немедленно покинуть мою спальню. Если я еще раз увижу вас поблизости, то добьюсь, что бы вам было решением суда запрещено приближаться к моему дому, ко мне и к моей дочери.
Сизета рывком откинула одеяло и скрылась в гардеробной.
- Убирайтесь из моего дома, - добавила она чуть тише, прежде чем захлопнуть за собой дверь.
Совершенно неожиданно ее накрыло чувством обиды и горечи. Беспардонность, нетактичность… Ведь это ее вина. Могла бы догадаться, что не стоит играть с такими…такими живыми. Все равно что позвать на ужин человека, который передал вам забытый в кофейне зонтик, а потом смотреть, как он ставит локти на скатерть.
Сизета прислонилась спиной к двери и прикрыла глаза. Полумрак гардеробной приятно успокаивал.

Настоящее время.
Открыла ей все-таки Флай. На своих двоих, без пулевых ранений, перебинтованной головы и прочих прелестей, коих можно было ожидать. Сизета прошла в квартиру, не обращая внимания на несуразное приветствие. Ей хотелось начать гневную отповедь. Глаза предупреждающе сощурены, вздернут подбородок, подол пришлось резким движением отобрать у какого-то норовившего оставить себе клок на память предмета интерьера. Но что-то ее остановило. Что-то в этой квартире было не так.
Конечно, «не так» - это мягко сказано. Складывалось ощущение, что дабы предотвратить глобальные катаклизмы по всей планете, Третью мировую войну было решено провести в квартире Хонки.
Еще мгновение и она поняла. Здесь была она. Нет, она, конечно, была здесь, стояла посреди непонятно чем заляпанного пола рядом с кроватью, садится на которую, несмотря на заверения хозяйки, было страшно…  Но она была здесь до того, как пришла. И ее здесь было очень много.
Легким порывом ветра с лица слетело хищное выражение.
- Ты не пришла.

(с) Хельга эн-Кенти «Диалог Ферзена и Марии-Антуанетты»

+4

6

Это не со мной он согласился провести вечность.

- Ты не пришла...
А мне стоило?.. - чуть не сорвалось с языка. Флай уверена не была. Ее внутренний голос помалкивал. И правильно делал. Вы знаете, у человека всегда есть выбор между делать или не делать. Когда Вам внушают другое - не верьте. Врут. Человек или прыгает с моста или не прыгает, или поступает в университет, или не поступает, или любит, или не любит. Флай обычно выбирала делать - пойти напиться в баре, нарисовать на его стене фреску и станцевать на стойке ламбаду - это было про нее. Но червячок глубоко внутри прекрасно знал, что есть совсем другое делать, которого в ее жизни не будет никогда. Это то самое "делать", от которого она бегала, как от огня и которому бы годы назад предпочла решетки Тауэра, не смотря на то, что там давно музей, и в казематы никого не сажают. Она выбрала не выходить замуж и не жениться, не заводить привязанностей, не любить, не зависеть, не скулить от одиночества, не скучать, не впиваться ногтями в ладони. Не сидеть в пледике у окошка томно глядя на рассвет.

Хоть что-то в твоем списке осталось нетронутым.
Понимаешь, закатное солнце не такое романтичное - закат - это про завершение и про смерть. А рассвет про любовь.
Меня сейчас стошнит.

Флай ее проигнорировала. Ей и так было несладко. Им всем троим.
Она проморгала. Она не заметила, как вышло, что ее комната была завалена портретами Сизеты, что ее мысли постоянно к ней возвращаются.

Хватит. Достаточно. Это уже в сотни раз больше, чем должно было быть. Это в сотни раз важнее, чем должно было стать. Это в сотни раз прочнее.. ах, нет, прочной эта конструкция как раз таки не была. Она была какой угодно – только не прочной. Она была значимой – для одной из них уж точно, важной, она была действительно важной. Она была красивой – это история о принце и нищем – только о принцессе и нищей, и все закончилось не так радужно, как у Марка Твена. Впрочем, если бы Твен не писал детские рассказы – сказки – повести – романы – быть может, все бы закончилось по-другому, или, если бы он жил в другое время, или если бы был автором «Повелителя мух», или… или если бы не ходил в воскресную школу, и жизнь его была чуть счастливее – ровно настолько, чтобы можно было писать сказки с плохим концом и не вступать в братство леммингов.
Впрочем, это только введение – это только начало эпопеи, это….

Это ты думаешь о чем угодно – только бы не о Сизете.

Флай хмуро посмотрела на свое внутреннее «Я». Раньше для нее была близка стратегия «получила – больше не хочу». Сейчас для нее близка стратегия… «не получила - и никогда не получу». У Флай был широкий диапазон желаний – и это было одним из ведущих.

Не страсть, нет, не похоть. Не жалость, не робость, не нежность.
Не стремление касаться, не желание принадлежать. Нет. Все проще – много проще. Но сегодня Флай была категорически против громких слов – сегодня для Флай был один единственный выход. В окно.

- Оу, я…

Придумать, срочно придумать. Была в парикмахерской?
У тебя свой салон.
Делала прическу Тони Блер?
Это кто? И почему ты тогда дома?
Встречалась с бывшим мужем?
Это про нее.
Выращивала фикусы в коробочках?
У тебя кактусы сбегают.
Разбегаются, скорее. Вышивала крестиком?
Трахалась, тогда уж.
С кем?
Да с тем же Микаэлем.
Где? Как долго? Почем не предупредила?
В салоне, с утра, забыла.
Лучше не врать.
Черт.

Флай подняла глаза.
- Да, не пришла.

Около двух лет назад.

Полиция? Серьезно? Она решила напугать ее полицией?
Флай не боялась полицейских машин, гудков, гуделок, она не боялась громких звуков, не боялась клеток и решеток – в любой решетке есть своя свобода – в любом уголке мира есть своя прелесть. В любой тюрьме есть тот  тюремщик, который принесет сигарет, и Флай умеет искать нужных тюремщиков и видеть ходы там, где их нет.
Вот голос самой Сизеты немного испугал – на секунду Флай показалось, что она понятия не имеет во что ввязывается – она была права. Права на все возможные проценты. Но Флай бы не прислушалась к внутреннему голосу – это была ее особая фишка. И именовалась она скорее дуростью.

Флай не пригласили сесть – а она не могла плюхнуться на дорогущий гарнитур, поэтому она оставила попытки быть вежливой и рухнула на пол, усевшись по-турецки.
- Вы только скажите, в какой участок – чтобы знать, через сколько меня отпустят – у меня на сегодня большие планы. И некоторые даже связаны с Вами. Подумайте, прежде чем подавать на меня в суд подумайте – скольких привилегий Вы можете лишиться. Например, - Флай лихорадочно перебирала в голове варианты, впиваясь взглядом в закрытую дверь. – Я могу написать Ваш портрет во всю стену. Чем угодно. В каком угодно стиле, в  любом цветовом решении. Вы нигде не встретите подобного предложения. Ну же, соглашайтесь, мисс. Это не будет стоить Вам и песо. И это будет действительно качественный портрет. Я рисую более двадцати лет.  А Ваш  образ так и просится на бумагу. Или я могу предложить приятное времяпрепровождение эротического характера без каких либо обязательств. Вы Белая Маркиза – но и особам голубых кровей бывает скучно.

Настоящее время.

- Я много думала. Думала про наши эдакие свободные отношения. Думала про свободу вообще и про себя в частности. Это все вышло далеко за пределы свободы и по тем правилам, что мы определили для нас, хорошо, что ты определила для нас, для меня уже совсем не работает и… я не думаю, что…
Поворот ключа в замке прервал начало ее пафосной речи на тему «Давай расстанемся», на самой интригующей ноте.
Наперевес со спортивной сумкой на пороге ее квартиры стоял Раб Грей.

*

Все согласовано с администрацией.

Отредактировано Nymphadora Tonks (2017-01-02 05:11:24)

+2

7

В жизни каждого человека есть вещи, которые ему нравятся, и вещи, которые его раздражают. Кроме того, если вам свойственно считать себя социальным существом и не совсем уж плевать на общественное мнение, есть вещи, которые должны вам нравиться, и вещи, которые должны вас раздражать. Иногда это создаёт чудовищную путаницу. Складывается ощущение, что вы ненароком заглянули в цветочный магазин, где невозможно разобрать отчётливо ни единого запаха. Единственное, что вы можете получить от этой какофонии - чудовищная мигрень.

Настоящее время.

Известно, что человеку следует опасаться...сталкеров?
"Маньяков", - влез здравый смысл, который по обыкновению имел голос Людвига. Даже странно, ибо на протяжении супружеской жизни Сизете частенько казалось, что здравый смысл был едва ли не тем единственным, что Людвигу Медичи не додали при рождении. Но вернёмся к маньякам.
Или влюблённым. По мнению Сизеты, разница между ними была невелика.
Любой здравомыслящий человек должен был испытывать недовольство, сталкиваясь с влюблёнными маньяками. Количество её портретов, украшавших все от стен до зеркала, определённо, было поводом занести Хонки в данную категорию.
С другой стороны, любая высокородная леди должна была ценить настоящие искусство. Скользнувший же по картинам глаз не мог не отметить и портретную точность, и изящные мазки, и собственный стиль художницы, нашедший отражение в нетривиальном использовании губной помады.

Около двух лет назад.

Сизета сидела, прислонившись спиной к двери гардеробной, и не могла сдержать горькой улыбки. Впрочем, нужно ли было её сдерживать? Полумрак и сплошное дерево двери надёжно хранили её от любопытных и слишком навязчивых глаз. Слишком живых. Слишком наглых. Слишком ярких.
Флай Хонки - девушка слишком.
Сизета Медичи - Белая Маркиза.
И никакой полумрак не будет достаточным прикрытием.
Пришлось подняться на ноги и, накинув туго подвязанный поясом халат, вернуться в комнату.
- Миссис Сизета Медичи, - повторила она, окинув разместившуюся на полу Флай ледяным взглядом. - Не забывать об этом будет первым условием. Не рекомендую его нарушать.
Можно сколько угодно повторять себе, что это было сочувствием к глупой и юной девочке. Однако, никуда не денешься от острого любопытства. Того самого, что тянуло её в детстве к клетке с попугаями. Того самого, что сулило возможность хоть краем глаза заглянуть в мир полный ярких красок. Ведь леди было положено держать в клетке канареек и обставлять апартаменты в пастельных тонах.
Флай была лучше детских мечтаний о попугаях. Флай была лучше самих ярких птах. Флай была жар-птицей.
- Дождитесь меня в малой гостиной и мы продолжим разговор. Я прикажу подать вам кофе.

Настоящее время.

Некоторые вещи вызывали у Сизеты раздражение вне зависимости от того, как к ним следовало бы относиться леди Медичи.
Например, трусость облечь в правильные и чёткие слова важные решения. Именно поэтому она непроизвольно нахмурилась и поджала губы, стоило Хонки начать растекаться мыслью по древу вместо того, чтобы принести извинения за отменённую встречу и сообщить о нежелании их продолжать. И неважно, совершенно неважно, что фарфоровая маска чуть было не дрогнула на тихом "да, не пришла" и едва не треснула на скомканном "уже не работает".
Сизета почти проявила чудовищную невежливость, а именно - чуть не влезла посреди чужого монолога, чтобы призвать прекратить молоть чепуху и сказать о своих намерениях. От подобного акта нетактичности её спасло появление нового действующего лица.
Вопрос о том, как реагировать на явление блудного родственника, который длительное время не считал нужным удостоить тебя ни звонком, ни письмом - сам по себе непростой. Однако же ситуация, когда этот самый родственник появляется не на твоём пороге, а в квартире твоей любовницы, отворив дверь своим ключом, делает этот вопрос воистину неразрешимым.
Где-то в этом месте по всем законам мелодрамы должны всплывать титры, а закадровый голос обязан толкать избитую фразу "продолжение следует".
- Здравствуй, Раб. Если ты позволишь, я поинтересуюсь, что ты здесь делаешь.
Будто бы виделись они только вчера. Будто бы застала она его не в квартире Хонки, а в кладовой за попыткой спереть банку варенья.
Они были непохожи друг на друга как ночь и день. Застывшая мраморной статуей блондинка и брюнет с живыми глазами и походной сумкой через плечо. Она принимала у себя весь высший свет, он мечтал вершить революцию. У него в конце концов были ключи от квартиры Хонки, а ей пришлось стучать в дверь.
Острые холодные усмешки - единственное, что выдавало родство брата и сестры.

+2

8

Его звали Раб Грей. У него были темные волосы, рваные джинсы и серьга в ухе. У него на плече был рюкзак, который застал еще Черчиля в его молодые годы, а на ботинки нельзя было взглянуть без слез.
Его звали Раб Грей. Ему в наследство должен был достаться шикарный особняк, его сестра манерами напоминала английскую королеву, а у первой любовницы были платиновые костяшки в лифчике.
Его звали Раб Грей. Он закончил с отличием один из престижнейших колледжей Лондона и был одним из ведущих претендентов на стипендию в Кембридж по политической журналистике. Он мог писать для Times, Forbes и вести что-нибудь не менее пафосное на CNN.
Но его звали Раб Грей, и рабом он не был.
Он не был лоялен к власти, любым вышестоящим органам и даже правила дорожного движения прочел от корки до корки, прежде чем стал их правильно обходить.
Он не писал заказные статьи, мнил себя свободным художником, хоть и не курил марихуаны, как все любители свободы в то время. Раб Грей думал, что любое затуманивание разума ни к чему хорошему не приведет. Пусть это будет зомбирующие речи с телеканала или анаша.
Раб Грей стал анархистом, антиправительственным активистом, и террористом, которого разыскивали власти некоторого, не будем уточнять, какого, количества стран.
Раб Грей все это время прожил на Кубе, где в один год даже поправился на пятнадцать килограммов - а что, не нужно было бомбы на Брюссельском съезде взрывать.
Но вернемся к настоящему и небольшой предыстории о том, как Раб Грей оказался в этом месте в это время.
Месяц назад он крутил самокрутки из бульварных газет двухгодичной давности. Все бы ничего, если бы в одной из газет не было на передовице  пошлым переливающимся шрифтом начертано: "Главный павлин Лондона разводится!". Раб подобрал челюсть и махнул собирать сумку.
Пока он по ложным паспортами пересекал границы, он так никому и не сказал, что в той же газете была маленькая заметка о новаторском проекте некого Томаса Певерелла. И поэтому все думали, что создатель их радио-волны улетел в страну дождей исключительно к сестре.
Но Грей не собирался появляться перед очами дражащей сестрички небритым, грызным и пахнущим не хуже последнего бомжа.
Он заглянул к своей давней боевой подруге, которая, к тому же, лет сто назад с ним спала, и жила в той самой лачуге, что годы назад использовалась как корпоративная квартира их либерального радио.
У Флай в парадной мало что изменилось. Те же стены, тот же запах. Те же мерзкие надписи у звонка. И точно также неработающая система звукового оповещения.
Раб вытащил шпильку из волос и с легкостью вскрыл дверь. Они тогда не прятались, потому что замок не сдержит браконьеров, а прочих только привлечет.
Раб уверенно прошел в комнату - сколько лет уже минуло... И застыл.
Посреди захламленной комнаты стояла его сестра.
- Не думаю, что ты приготовилась к моему приезду голограммой, так что, привет, Сисси. Давно не виделись. Чаю не нальешь старому другу, Флай? Как  раз расскажу, что я здесь делаю.
Что она тут делала было непонятно совершенно, может, портрет решила заказать.... или много портретов. Очень много портретов. Количество портретов устрашало.
Теперь как с ними обеими разговаривать приходилось импровизировать  на ходу.

[AVA]http://s5.uploads.ru/t/CWcDA.jpg[/AVA]
[NIC]Regulus Black[/NIC]
[SGN]Но его звали Раб Грей, и рабом он не был.[/SGN]

Отредактировано Game Master (2017-12-14 22:37:33)

+3

9

... нам надо расстаться.
Ее " нам надо расстаться" потонуло в ворохе недоумения, ощутимого, бескрайнего изумления, которое было написано у нее на лице огромными буквами.

Вот и хорошо.
Твое удовлетворение обижает.
Раб только что спас твою ветреную зад... голову.
Или нет.

Флай не видела Раба Грея вот уже без малого, сколько? Лет пять? Шесть? Когда ты молод, каждый день за год, и каждый год за миг. Но не каждый миг перед твоими глазами материализуются те фигуры из прошлого, которые ты бы не отказалась увидеть еще хоть раз. Последние годы Флай узнавала что-то новое о своем старом друге только в новостях, или телеграммами от ребят, что день и ночь лежат на доске в океане, ожидая удачной волны. Раб Грей был неуловим не только для правительства, но и для тех людей, с которыми раньше проходили огонь, воду и медные трубы. Он бы не помешал ей рядом три года назад - когда она с головой окунулась в кучу дерьма по милости Певерелла и Снейка. Но и сейчас она была рада его видеть.
Вернее, была бы рада, если бы здесь и сейчас не решалась ее жизнь.

Может, ну его, решение? Давай оставим Сизету с нами?
Может, ну его... Флай задумалась. Что за ну его, пока не придумывается.
Ха, не знаешь, что сказать?
Может быть.

Решение все не находилось, и Флай мысленно металась из стороны в сторону, физически ощущая клетку, в которой находилась.

2 года назад.

Малая гостиная, так малая гостиная. Флай пожала плечами. Девушка с милыми кудряшками и выражением лица: "Развели тут грязь всякую", проводила ее в комнату, которая раза в три была больше, чем ее собственная квартира. Там все было до такой степени стерильно, что Хонки задумалась о проводимых здесь ранее операциях. Хирургических, к примеру. Пятен крови на первый взгляд не наблюдалось, зато наблюдался подозрительный хруст и шевеление на столике. Осторожно ступая, боясь потревожить местного домового - пусть у него и были кудряшки, доброжелательностью эта дамочка определенно не отличалась. Подкравшись ближе Флай почувствовала, как ее челюсть медленно, но верно падает вниз. В клетке, которая могла смело претендовать на пентхаус, копошилось чудесное создание. Две черные полосы по бокам и белая шерстка, которая так и манила себя погладить.
- Не думаю, что Белая Маркиза съест меня с потрохами, если я возьму вас на руки, уважсемое создание, - Флай открыла верхнюю клеточку и опустите руку вниз. Ушлое животное тут же тяпнуло ее за палец.
- Ауч, маленький бесстыдник, ну, иди сюда, - немного поерзав, Хонки все же ухватила его за пузико и вытащила наружу. На нее тут же уставились черные бусинки глаз. Мол, ну, и чего ты от нас хочешь, чудовище?

Ты же не любишь животных.
Ну... оно милое.
Вернее... это мило, что у Ледяной королевы есть такое чудо.
Можно и так. Только Белая Маркиза. Это не сложно запомнить, не так ли?
Бубубу.

Рядом с клеткой- дворцом в стеклянной таре покоились семечки. Помятуя о своем опыте работы в зоопарке и любовь различных белочкообразных к семечкообразным, включая шоколадные конфеты в обертках, дадада, эти монстры с рыжим мехом, действительно отбирали у посетителей шуршащие лакомства и разворачивали их собственноручно. Так вот, помня об этом, Флай потянулась к лакомству для крысы. В голове очередь только хочухочухочу, а это никак не способствовало здравому  смыслу. Флай умостилась на полу, крыска на ее коленях, а семечки перекочевали в ладошку.
- Хочешь? - крыса не ответила, он только радостно схватила семечку лапками, и тут же начала ее чистить. Флай чуть не прослезилась от умиления. Прелесть какая. Маленькие пальчики обдирали кожуру с поразительной тщательностью, а зубки перемалывали ее с особым усердием, словно в этой голове, которая, по давним источникам, служит главным проводником в любую дыру - куда пролезет голова, туда войдет и вся крыса - хранился крохотный моторчик.
- А Малфуа не жрет семечки, хоть ты тресни. Ему подавай паштет и куриные косточки. Хорошо что растворители перебивают его благоухание. А как тебя зовут, умильное создание?

Настоящее время.

Бывают такие дни, когда все идет наперекосяк. В первую очередь, это жизнь личная, рабочая, домашняя или жизнь того драндулета, что пылится под окнами. В этот день выключали горячую воду, отопление, с неба стеной шел дождь, тебя по телефону бросал бывший любовник, в кошельке оставалась последняя десятка, а в баре - ром на самом доннышке. Но! Зато ром был, деньги тоже были, дождь Флай любила, а тепло не особо. Электричество имелось, и воду можно было подогреть, а разорванные отношения - это путь к чему-то новому.
Не в этот раз.
В этот раз разорванные отношения - это пропасть. И вылезти из этой пропасти будет невозможно. По крайней мере, на этот раз Флай не верила в благоприятный исход.
Малфуа выкладывал из-под кровати, и тоже не верил в благоприятный исход. Поэтому он, чтобы быть подальше от разрушений, подполз поближе в эпицентру и потыкался носом в туфли Сизеты. Встал на задние лапки и передней почесал носик, как бы спрашивая, а можно я залезу тебе на ручки, потому что не только моя хозяйка любит, когда ты глядишь ее по шерстке? И вообще, я тут самый милый и не при чем.
-Предатель, - пробурчала под нос Флай. - Знакомься, это - Люцифер Малфуа. Он обожает утиную печень и тушь. А еще драть своими когтями мои работы, и насмехаться над всем вокруг.
Теперь Флай перевела свое внимание на Раба и шагнула вперед.
- Рада тебя видеть, - она крепко его обняла, - рада, что ты не загнулся от прелюбодействия или взрывов на своей Кубе. У меня где-то были сухари и мармелад. Ставлю, что ты еще и голоден, - она прошлепала на кухню.
- Я так поняла, что вы знакомы, но, учитывая, что ты сбежал из страны, до того, как она развелась, а до замужества был слишком мал, не представляю, как вы могли это провернуть, - раздался ее голос из-за занавески.
Обратно Флай вернулась с подносом и чаем.
- Желаю всем дожить до вечера, - рядом с сиротливой розеткой с едой соседствовала бутылка рома и три стакана.  - Это может помочь. Вина, к сожалению, нет.
Флай пожала плечами и разлила напитки.

+4

10

В некотором смысле животные намного разумнее людей. Ни один домашний питомец не забудет дома ключи, потому что голова его будет занята тяжелыми думами о квартальном отчете. Им не приходится вызывать слесарей, чтобы вскрыть замок, или карабкаться вверх по водосточной трубе. Собственная глупость не оборачивается для них переломом шейки бедра.

Настоящее время.

- ...Знакомься, это Люцифер Малфуа.
Люцифер Малфуа, определенно, не грузился квартальными отчетами. Более того, Люцифер Малфуй знал, чего хотел, и не стеснялся донести эту информацию до других в предельно простой и понятной форме.
Что именно хотел найти в квартире Флай ее брат, Сизета не знал. Как и не знала о том, где он был последние годы и почему не предупредил о приезде в Лондон. Доподлинно известно было только одно обстоятельство: продолжить разговор с Хонки в его присутствии не удастся.
Значит, вытягивание четкой формулировки, что мисс Жар-Птица планировала предпринять насчет их отношений, откладывалось.
Казалось, из всех находившихся в квартире только Люцифер Малфуа точно знал, что происходит и чего он хочет в данной ситуации. Малфуа хотел утиной печени и на ручки.
- Здравствуй, Люци, - негромко уронила Сизета и коснулась подушечками пальцев влажного носа.

Два года назад.

Мисс Хонки покинула спальню, что предоставило Сизете возможность собраться с мыслями. Она опустилась на пуфик перед трюмо и машинально принялась расчесывать волосы. К сожалению, на это требовалось куда меньше времени, чем на принятие решения.
Очевидно, было необходимо максимально безболезненно избавиться от присутствия Флай в ее жизни. Судебное решение, которым она пригрозила девушке, было одним из самых плохих вариантов. Ни к чему создавать вокруг ситуации лишний шум.
С другой стороны, была возможность прийти к определенному...соглашению. Миссис Медичи более не была скована обязательствами. К тому же, это предполагало взятие под контроль вмешательства Флай вкупе с приятным времяпрепровождением.
Ты перестала заглядываться на попугаев с тех пор, как тебе исполнилось десять. Даже подаренное Людвигом перо уже давно обратилось в прах. Впрочем, как и привычная жизнь. Нет, это отвратительный аргумент.
Сизета отложила расческу и вздохнула. Что же можно пойти другим путем.
Споро переодевшись, она спустилась в малую гостиную и замерла на пороге.
Флай сидела прямо на полу и кормила с рук крысу. Шелуха от семечек сыпалась прямо на ковер. Но и Флай, и крысе было на это совершенно наплевать.

Пахнет яблоками.
- Сизета? Сизета! Что ты делаешь на дереве? Ты же девочка! Тебе давно не пять лет, надо это понимать. Кто там с тобой?
- Никого, maman.
- Это Людвиг? Немедленно спускайтесь! Оба!

- ...А как тебя зовут, умильное создание?
Сизета прошла в гостиную, ничем не выдав заминку у порога.
- Ее зовут Ананке. В честь воплощения неотвратимости и неизбежности у греков.
В комнату вошла Луиза. На низкий столик опустился поднос с чашками, кофейником и заварочным чайником.
- Спасибо, больше пока ничего не нужно.
Дождавшись, пока женщина выйдет, Сизета села в кресло и указала Флай на соседнее.
- Итак, прежде всего, хотелось бы услышать, на что вы рассчитывали, вламываясь в мою спальню. Чай или кофе? Также будьте любезны, сообщить – конкретно, пожалуйста – на каких условиях вы представляете себе наше дальнейшее общение.

Настоящее время.

- Взрывы на Кубе, значит? – понизив голос, спросила Сизета, когда Флай скрылась на кухне. – Очевидно, они задели почту и повредили все телефонные станции.
За неимением другой более подходящей поверхности пришлось опуститься на кровать, хоть покрывало и не внушало доверия. Довольный Малфуа немедленно влез к ней на колени и ткнулся носом в сгиб локтя.
- Существуют и более тривиальные способы познакомиться, мисс Хонки.
Великолепно. Ко всему прочему Флай понятия не имела о том, что Раб Грей был ее братом.
Сизета брезгливо покосилась на ром, раздумывая, стоит ли доносить до нее эту информацию самостоятельно.
Над головой замаячил квартильный отчет и перелом шейки бедра.

Малфуа поерзал у нее на коленях. Он все еще хотел утиную печень.

+4

11

[AVA]http://s7.uploads.ru/t/cDqhn.jpg[/AVA]
[NIC]Regulus Black[/NIC]
[SGN]Но его звали Раб Грей, и рабом он не был.[/SGN]

- Здравствуй, Люци, - резануло ему по ушам.
- Прекрасно, Флай завела живность, и как оно только выжило в этой квартирке, - неприязненно выдал Раб, мрачно косясь на хорька. Люци – это надо же...
- Сисси, как я мог не приехать, узнав, что ты наконец одумалась и ушла от своего павлина? – Люци... –  Он же тебе не изменял с Хонки? Пожалуйста, разубеди меня. Это было бы катастрофой. Не мог у нее настолько испортится вкус. К тому же, на Кубе в это время так жарко, что даже местные жители массово мигрируют на материк,  –  пожав плечами, ответил Раб. У него с сестрой уже лет двадцать как были не те отношения, чтобы его можно было отчитывать за несделанное домашнее задание, или прогулы астрономии. К тому же, астрономию он как раз не прогуливал. Созвездия всегда занимали его больше других наук – Орион, Андромеда, Большой пес, Волк, Павлин, Дракон. Он помнил даже большую часть звезд, они всплывали мимоходом, пока он разлеживался на пляже бездумно глядя в небо. Сириус – ярко сияет на небосклоне, собачья альфа, Регулус – точено, резко светит прямо напротив альфа Льва, кроха Беллатрикс – самая маленькая из видимых, практически прикрыта ночным небом, но все равно манит взгляд. Ах, да и любимая, самое – самое теплое, самое близкое – созвездие Ящерицы. Изящные, точеные, острые линии. Раб всегда любил земноводных, в отличие от своей сестрицы. Сисси терпеть не могла всех этих тварей и держалась от террариума так далеко, как могла. А ей бы пошло. Ласетра... плохая идея была возвращаться в Лондон, Раб Грей. Он не собирался видеться здесь с семьей. Она пошла прахом уж двадцать лет как.
- Ром – это самое то, горло прополоскать хочется безмерно, - нарочито весело начал Раб и закашлялся, когда Флай вошла и установила бутылку на стул. Под посудиной громоздились еще какие-то листы, эскизы и прочие атрибуты и вещественные доказательства того, что в доме живет художник. Коричневые отпечатки от чашек кофе прямо на палитрах, капли краски на полу, полупустая бутылка растворителя – хорошо, что не его предложила выпить, а то было время, когда они и паленой не брезговали. В те далекие времена в шкафу, где сейчас криво нагромождены разные бутылочки и художественные журналы, стоял огромный радиопередатчик, а у окна соседствовала антенна для перехвата и направления радиоволн. Раб содрогнулся, вспомнив, как они его собирали.
- Похоже, ты тут обжилась, подруга. Раньше так уютно здесь не было, - пространно заметил Раб и выхлебал налитый ром. Разлил еще по порции. От стакана приятно пахло теплом и спиртом, Раб не жаловался на холод – он бы с удовольствием охладился после поездки и сгонял в душ, но что-то ему говорило о том, что из комнаты его не выпустят, пока он не отчитается о своей деятельности за последние годы.
Только вот за какие годы? За последние лет десять? Или засчитывается только то время, когда он сбежал из страны? Так он же посылал открытки. А на дни рожденья Наоми даже отправлял папаю – по штуке за год – последний раз был целый ящик.
Грей развалился на диване и обвел взглядом комнату чуть внимательней. Подозрительно похощий ящик стоял в углу. Раб махнул на него рукой. Флай суетливо и нервозно мялась у мольберта – нормальное для нее состояние. Он не помнил ее без кисти в руках. Напряженное, недовольное ожидание Сисси – он никогда не видел, чтобы она была столь эмоциональна, лет, наверное, с  семнадцати – его семнадцати. Хотя.... лучше ему не вспоминать о его семнадцати. В тот год Сизета вышла за Людвига и они оба исчезли из его жизни. Вместе с ними из его жизни исчезли родители, умершие чуть раньше, да и сама жизнь встала с ног на голову. Не самое лучшее время.
- Сестренка, ты что так напряглась? Я же не помешал чему-то важному? Ты заказываешь портрет? – Раб зачерпнул из розетки сухарей и старательно принялся их трескать. – Я голоден, как волк, может, закажем еды на дом, я с самого парома ничего не ел. А вы можете продолжать – не обращайте на меня внимания, я бы пока в душ сгонял, а то рыбой насквозь провонял. Он хоть работает еще? А потом я расскажу увлекательную историю о том, как путешествовал по морям, а вы – как познакомились, алоха?

Отредактировано Game Master (2017-12-14 22:46:09)

+3


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Твое право — ругаться, мое право — не слушать.