HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Как мухам дети в шутку, нам Боги любят крылья обрывать.


Как мухам дети в шутку, нам Боги любят крылья обрывать.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

1. Название
Как мухам дети в шутку, нам Боги любят крылья обрывать.
2. Участники
Лорд Волдеморт, Лили Поттер
3. Место и время действия
Лондонский драматический театр.4 года назад
4. Краткое описание отыгрыша

Я возжелал жену заложника моих идей узнать поближе.

Отредактировано Lord Voldemort (2016-09-11 22:33:34)

+1

2

-  Доктор Снейк! - Лилит вздрогнула от неожиданности, едва не выронив небольшой клатч, до этого слишком занятая тем, что придирчиво рассматривала своё отражение в зеркале: - ДОКТОР СНЕЙК!
"О боже, о нет, где здесь бомбоубежище...".
Между прочим, вид у неё был совсем даже не для подобного обращения, только не сегодня. Длинные, темно-рыжие переливающиеся волосы собраны в высокую прическу, перламутровой заколкой, украшенной небольшими голубыми розочками. Две пряди завиты, свободно свисая от висков. Темно-синее вечернее платье в пол, с длинным расклешенным рукавом. На шее - серебряная цепочка, на которой кулон в виде капельки, с каким-то зеленым камнем. Серьги из того же комплекта. Очень утонченно и весьма идет.
Синие туфли на высоком каблуке. 
Туфли под цвет платья, украшения под цвет глаз, всё идеально.
И тут откуда ни возьмись мисс и мисс Рональдсон. Луиза и Элизабет. Сестры близнецы, если сложить возраст обеих, скоро уже перевалит за сто пятьдесят лет. По их болячкам можно написать диссертацию в трех томах, учебник по кардиологии и пожелание к размещению некрологов. Двух.
Медицинский черный юмор. Не обращайте внимания.
- Доктор Снейк, как хорошо, что мы вас встретили...
"Я бы так не сказала..."
- Вы выбрались в театр?
- Да, "Король Лир" это величайшее произведение Конан-Дойля.
- Шекспира. 
- А разве не Диккенса?
- Ты сказала Киплинга, Луи?
- Я сказала Диккенса, Бэт. Или... Льюис Кэррол? Доктор Снейк.
- Шекспир, Уильям наш Шекспир.
- Шелли, конечно, Шелли...
- Простите, я думаю, мне уже пора продвигаться ближе к...
- Доктор Снейк, у меня, кажется, вот тут воспалился лимфоузел.
- А у меня варикоз.
- А у меня печень...
- Подагра.
- Хондроз.
- Гемморой!
"Святой Гиппократ".
- Вы не посмотрите?
- Вы не посмотрите?!
- Но, я...я, видите ли...
Пришлось отступить назад, прижимаясь спиной к колонне и переводя беспомощный взгляд с одной боевой старушки на другую. Они были очень похожи и даже оделись абсолютно одинаково, из-за чего у Лилит создавалось стойкое ощущение двоения в глазах. 
Был бы здесь Себастьян...
Одного его взгляда и какого-нибудь едкого замечания насчет вязаных носков, полива грядок, маленьких милых котят, кормления голубей, несостоятельности бразильских мыльных сериалов(или чем там нынче можно обидеть порядочную бабулю) хватило бы, чтобы обеих как ветром сдуло. 
Увы, муж никак не смог сегодня пойти в театр, несмотря на то, что весьма хотел, планировал, собирался. Обещал.
Как будто они могли читать мысли, почтенные дамы резко переключили тему, оккупировав её у колонны так, как будто вообще не собирались смотреть спектакль, мучить врача было намного занимательнее.
- А как ваша девочка?
- Мальчик.
- Дездемона?
- Дездемона это тоже Шекспир. А моего сына зовут Драго.
"Вот же геронтология ходячая..."
- А ваш муж? Сициллий.
"Где они берут эти имена".
- Себастьян.
- Нам так жаль, что он от вас ушел.
- Он от меня не уходил.
- Тогда он вас бьет, бедняжка!
- Он меня не бьет. Вы разве не идете в зал? Скоро уже первый звонок.
- Ну, что вы, Лаура, мы успеем...
"Лилит. Ох, неплохо бы люстра упала". 
Женщина окинула отчаянным взглядом вестибюль и вдруг заметила знакомую фигуру, или осанку, укладку волос, или...в общем, здесь был ещё один её пациент, у них что, культурный слет, в самом-то деле. Мисс и мисс, по-прежнему, что-то спрашивали, не собираясь уходить с дороги, говорили, сообщали, восклицали - а зеленые глаза терзаемого доктора впились в человека, который, в общем-то, никогда не был таким...приставучим. Сама вежливость.
Неплохо было бы, вытащи он её из этих тисков.
Так, по доброте душевной. Зря она, что ли, его мигрень лечила?

Отредактировано Lily Potter (2016-09-05 18:01:16)

+4

3

Томас Певерел обвел собравшихся взглядом. В вестибюле перед просмотром было достаточно людей, но его интересовала лишь одна - он уже сдал в гардероб пальто и сейчас мельком поглядывал в зеркало, ожидая, пока атмосфера достаточно накаляется.
Лилит Снейк.
Он пришел сюда узнать поближе ту, мужа которой он собирался шантажировать. Ею же. Лилит Снейк была красива. Рыжие волосы, зеленые глаза, тонкий стан, уместное и невероятное идущее ей платье - никакой вычурности, ничего лишнего, ничего...выдающегося. Томас не понимал, как ради такой женщины можно было продать самого себя, вместе с принципами, целями и убеждениями. Вместе с болью, переступая через личность - так как это сделал Себастьян Снейк. Сделал, и еще будет делать не раз. Она не казалась ему.. единственной и неповторимой. Томас вспомнил Ригель - эта женщина была из тех, которые увлекали за собой в омут, заставляли терять голову и забывать о разумности - она была яркой, броской, выдающейся. Она была умна, сексуальна, раскрепощена и не боялась жить. И даже ради нее Томас не желал терять себя.
Он отказался от нее в пользу стабильной и скучной Персефоны. Его жена была посредственностью, ее интересовали только его деньги, но она умела поддерживала тот образ жизни, который был нужен Певереллу - если он хотел властвовать над тем стадом, что Себастьян со своими экспериментами поможет ему приручить, он должен вызывать у них восхищение и благоговение - достаток, успех, крепкая семья. Персефона в этом справлялась со своей ролью. В отличие от его сына.
Сын.
Томас еле преодолел отвращение. Выродок. Паршивая отца. Он бы с удовольствием сдал его в детский дом, как когда-то сдали его, но этого не давали сделать его цели.
Певерелл постарался как можно скорее выбросить ребенка из головы и обратил свое внимание на подходящий к концу первый акт спектакля в вестибюле.
Случайно выигранные в лотерею двумя старушками билеты на "Короля Лира", их случайное знакомство с одним привлекательным рыжим врачом, их столкновение у касс...
Томас Певерелл обожал свою работу.
И себя.
Решив, что взывающей о помощи даме невозможно отказать, он начал лавировать среди толпы и уже через несколько секунд оказался у ее левой руки.
- Прошу прощения, милые леди, вероятно, моей даме крайне интересны Ваши истории, но мы вынуждены Вас покинуть - спектакль вот-вот начнется, - он вежливо наклонил голову и настойчиво, за локоток, увел Лилит Снейк от упрямых старушек.
Короля Лира всегда ставили отвратительно - Томас не видел еще ни одной постановки, которая хотя-бы удовлетворила его эстетические запросы.
Тем приятней будет поучаствовать в спектакле собственной режиссуры.
Они отошли уже достаточно далеко, чтобы можно было отпустить и вежливо извинится.
- Полагаю, погони за нами нет. Я не мог оставить Вас им на растерзание. добрый вечер, миссис Снейк, меня зовут Томас Певерлл, - он галантно улыбнулся и наклонился к ее руке, едва коснувшись ее пальцев губами. - Допускаю, что у Вас слишком много пациентов, и не желаю, чтобы Вы испытывали неловкость от незнания имени своего спасителя.
Он бросил взгляд на часы, и над ними прозвучал второй звонок.
- У меня два места в ложе, а моя жена не смогла посетить сегодня постановку. Не желаете присоединиться? Если только мистер Снейк не возражает.

Отредактировано Lord Voldemort (2016-10-10 17:10:28)

+2

4

Узнай меня по сиянью глаз,
Ведь ты меня убивал не раз.

Но только время вновь сводит нас,
В моей ворожбе. (с)

Лилит с облегчением увидела, что, судя по плавному, не собиравшемуся сворачивать с курса, передвижению высокого силуэта в их сторону - её бессловесные мольбы были услышаны.
- Прошу прощения, милые леди, вероятно, моей даме крайне интересны Ваши истории, но мы вынуждены Вас покинуть - спектакль вот-вот начнется.
На локоть легла уверенная спокойная ладонь, размеренный шаг, шаг, ещё шаг, глоток свободы, никакой излишней медлительности-поспешности и вот - бабушки с выраженными маниакальными наклонностями, впрочем, достойными их пожилого возраста и справедливо разделенного напополам внушительного букета болячек, остались за спиной.
Облегчение. 
До слуха коснулось галантное извинение, словно ласково опустившееся на плечо перепелиное перышко.
- Полагаю, погони за нами нет. Я не мог оставить Вас им на растерзание. Добрый вечер, миссис Снейк, меня зовут Томас Певерлл.
Улыбка.
- Допускаю, что у Вас слишком много пациентов, и не желаю, чтобы Вы испытывали неловкость от незнания имени своего спасителя. У меня два места в ложе, а моя жена не смогла посетить сегодня постановку. Не желаете присоединиться? Если только мистер Снейк не возражает.
- Добрый вечер, мистер Певерелл, сэр, - небольшой кивок головы, полуопущенные в приветственном знаке ресницы, скрывшие темный малахит: - Признаюсь честно, я очень рада, что вы предложили мне...столь посильную помощь. Уверена, конечно, моё спасение не стоило вам особенного труда. Как и сама собой разумеется человеческая за него благодарность.
Лилит подняла глаза, не собираясь напускать на себя тонны ненужной скромности. Ей за тридцать и не произошло ровным счетом ничего удивительного. Будь на месте Томаса какой-нибудь другой самодостаточный мужчина, догадавшийся бы оказать молодой женщине содействие в счастливом избавлении от дуэта престарелых кровопийц, разве он бы не удостоил положенного?.
Дальше последовало поверхностное замешательство, метрономом тикавшее в неподвижных зрачках. Тем временем, на раздумья ничего не осталось катастрофически - ровным счетом нисколько. 
Вот-вот поднимут занавес.
- Да, Себастьян не будет против.
Точно?
Если бы супруг хоть раз рассказал ей о...своих друзьях или недругах чуть больше, чем три выразительных точки, повисшие в вакуумной пустоте, либо больше, чем молчаливый обнуленный прочерк, вот тогда у миссис Снейк был повод насторожиться.
Знаешь, дорогая, Лилит, остерегайся человека с именем Томас Певерелл.
...
Остерегаться было нечего.
Кроме, разве что, необъяснимо криогенной ауры, точно бы веявшей от спутника. Азот. Антарктида. Айсберг. Аномалия. Анархия.
Ряд ассоциаций караваном убежал куда-то в сторону атомной войны.
Дело в его застывших, как у рептилии, прохладных очах?
При чем тут пресмыкающиеся, при чем тут холоднокровные, при чем тут война и опасность. С каких пор выражение взгляда стало критерием суждения о...
Слово человек. Человечность.
По-человечески. Отчего-то троекратное "ч", три кита совести, столпы чести, не вязалось с мистером Певереллом, право слово. Раздражаясь на себя за эти пространные мысли, Лилит направилась куда и была любезно приглашена, в конце концов, чем ей это угрожает, кроме приятной высококультурной беседы.
К тому же, вспоминалось смутное время, отведенное ему на приемах. 
Отставить полупредчувствия.
Совсем эти старухи из колеи выбили.

Отредактировано Lily Potter (2016-09-17 18:36:13)

+1

5

Четырнадцатый том озаглавлен так:
   "Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков,
питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?"
   Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из
одного слова и точки: "Нет".

Томас Певерелл считал театр чем-то вроде не самого удачно, не особо полезного и, к тому же, съедающего много времени, хобби. Он мог бы еще понять тех, кто ставит спектакли – они зарабатывают деньги – и не малые. Потому как массовый зритель всегда будет рад блеснуть собственной ученостью и наведаться в ложу. А для истинных любителей есть билеты за пару фунтов и места на ступенях балкона. Певерелл появился в зале по одной причине, и эта причина сейчас усаживалась рядом с ним на долгие три часа. Дабы создать положительное впечатление, он не мог уткнуться в телефон, мимоходом отслеживая рынок и следя за сроком и качеством исполнения работы. Он не мог писать программ, не мог баловаться с базами данных и презрительно фыркать в ответ на очередной запрос он тоже не мог. Поэтому пришлось поглядывать одним глазом на сцену – благо, сюжет шекспировских трагедий он знал прекрасно – и строить мысленные конструкты для тренировки ума.
Первый мысленный конструкт звали Лилит Ифан. Она была ближе всего и он только несколько минут назад обменивался с ней любезностями, пока не погасили свет, они вели привычную любому лондонцу, что хоть раз выбирался в свет, беседу. Ах, сегодня опять дождь, да что вы говорите, в Пьене экспозиция Мане?
Искусство Томас Певерелл не любил и не ценил, рассматривая его только как удачные вложения. Странная история – диктаторы сменяют друг друга, а тот же Рафаэль все также бесценен. С камнями было куда меньше мороки, и они занимали в разы меньше места, поэтому, те резервы, которые могли возродить концерн из грязи покоились в сейфах, под ликом бижутерии для жены.
Томас слишком хорошо знал, как ненадежны электронные активы, если в штате есть приличные программисты.
Он и сам говорил на языке символов, и ценил его в разы больше, чем тот же китайский. Хотя было бы забавно посмотреть на кодировщиков с китайского, или с японского – вероятно, лучше криптографа не найти. Нужно подумать об этом – позже. Сейчас – Лилит.
Лилит Ифан, в настоящее время мисс Себастьян Снейк, была довольно заурядной женщиной, и Томасу было ее жаль. Но отнюдь не из-за заурядности.
Ему было ее жаль за конструкты. Те конструкты, которые вращались вокруг нее. Сын - успешный ученик, хороший друг, подающий большие надежды человек. Отболев положенные полжизни, он имел несчастье еще и познакомится с сыном Певерелла, а это нельзя было назвать не просто хорошей компанией – это и компанией назвать было нельзя. Сын тянул из Лилит соки. Любой сын тянет из любой матери, если той не совсем плевать, а Драго делал это практически виртуозно – его любили, за него были готовы отдать жизнь. Даже жизнь – чего уж тут говорить о меньшем? Но это предварительные данные – это нужно уточнить.
Муж – преуспевающий ученый с нехилым багажом знаний, черно-белым прошлым, связями с сомнительными людьми и мерзким характером. На первый взгляд  все не так плохо – хорошо зарабатывает, не пьет, никакого насилия не применяет – более того, даже любит. Но… Себастьян тянул из Лилит соки едва ли не больше, чем сын. Именно потому, что любил. Идиот.
Бывший любовник. Когда Томас узнал, кто является бывшим, практически мужем, этой роковой женщины, он немного опешил – как все же тесен мир. Его старый хороший знакомый – теперь популярный тележурналист. Томас достаточно знал о Джеке Статуаре, чтобы его устойчивый ранее конструкт жертвенной женщины, которая возложила на алтарь свою молодость, пошатнулся.
В такую женщину не будет влюблен столько лет столь эксцентричный человек с очень высокими запросами и немалыми амбициями.
Лилит Ифан, по его приблизительному анализу была воином. Она была человеком действия, пусть и обладала ангельским терпением.
А также можно допустить, что она любит того человека, который врал ему в лицо накануне. Смелый человек.
Нельзя забывать о том, что люди – недалеко ушли от Люси. Австралопитеки, и те понимали, что на одних чувствах далеко не уедешь.
Впрочем, Томас Певерелл давно потерял надежду, что люди могут чему-то научится.
Нет. Не могут. Они слепы, глухи и, зачастую, еще и не очень умны.
Бывают и другие, но даже те на что-то, да закрывают глаза, когда-то, да пропускают мимо ушей.
За что потом и бывают наказаны.
Единственное, за что готов терпеть Шекспира – это отработанная система наказаний.
Смерть.

Певерелл не собирался быть столь радикален – он просто собирался испытать изобретение Снейка на его собственном сыне, чтобы закрепить крючок на долгие годы.
Томас был мстительным человеком.
Нужно только удостовериться в верности конструкта. 
Они вышли в фойе вслед за жаждущей подышать и обсудить спектакль волной людского сонма.
- Шампанское? Кофе? – он подошел к стойке и вернулся уже с напитками. – Как Вы находите, сцена с доказательством дочерьми своей любви, была откровенно неудачна. Лир не мог не увидеть столь очевидной лжи. Оригинал отличался большей достоверностью. Попытка осовременивания классики – это только жалкие трепыхания. И, уверен, у постановщика нет детей. Вот Вам бы пришло в голову просить сына или дочь доказать свою любовь? Сейчас это чревато честным ответом. Дети выросли намного больше, чем их родители. У Вас ведь есть дети?

*

Воннегут "Колыбель для кошки"

+2

6

Лилит определенно не принадлежала к тому типу женщин, кто беспрестанно думает о пельменях в антракте какого-нибудь глубокомысленного спектакля. Она не вскидывалась каждые пять минут, проверяя телефон с круглыми ошарашенными глазами, она не мучилась на фоновых задворках сознания вопросом, что приготовить на ужин и в какой магазин зайти вечерком, дабы пару фунтов на молоке сэкономить. 
Миссис Снейк не скрипела зубами, переживая за недельные оценки ребенка, или его промежуточный балл на музыкальном конкурсе.
Точнее, не так. Лилит делала всё это. Всенепременно.
Она на лету решала, что приготовить вечером, она знала когда Драго в порядке, где-нибудь гуляет, приглашен в гости, отдан веселью, на дополнительных, на тренировке по фехтованию, она по-настоящему интересовалась его учебой и ей было известно, какое музыкальное произведение разучивалось и игралось последним. 
Однако, для всего есть время и место. 
Для работы - больница, кабинет, различные палаты и коридоры. Для работы - время с 8:00, время дежурств, порой ночь. 
Для дома - собственно, дом, прилегающие к нему места, сопряженные с ним сферы и дела. 
Для мыслей о...
Вообще, она не любила смешивать происходящее в разношерстный салат. И когда определенные события и о них размышления, да прилагающиеся впечатления можно было разделить, по-честному отдав каждому положенное - была весьма довольна.
Так вот, театр был слишком особенным местом. Лилит, разумеется, не была целиком и полностью отдана на откуп Мельпомене - древнегреческой музе трагедии; просто умела истинно понимать приоритеты.
Не логически. Интуитивно. Так почему же именно театр стоил того, чтобы внимать, временами не дыша. Чтобы вымести из головы ворохи нестираного белья, поджимающих кредитов, утренних газетных заголовков, болтовни вечернего выпуска новостей, любых досужих тем, банальных проблем, мелких жизненных неурядиц.
Ответ прост, он плавает на поверхности, как пена, в которую обратилась Русалочка. Если ты смотришь фильм, то у тебя обязательно есть некий лимит на отвлечение. На ехидный, или юмористический комментарий. На "поставить на паузу и сходить принести ещё этой божественной жареной картошки". На "Ма, поп-корн закончился!". На "Лил, телефон звонит, слышишь...". Потому что актеры фильма - давным-давно отыграли своё, получили гонорар, понежились за него где-нибудь на Багамских островах, отфотографировались на красных дорожках. 
Они - уже отдали всё что могли, это что-то записано на пленку и...ты можешь включить и оценить в любую секунду. Эту, ту, прошлую, будущую, следующую, настоящую. Какую захочешь. 
Магия кино. 
Актеры театра - совсем иное, в своем абсолюте. Хороший театральный актер способен заставить за пару часов испытать такую гамму эмоций, что сравнима с жизнью. Хороший театральный актер становится главным, он становится над всем, пока занавес поднят, пока по сцене мечется свет, звук и музыка.
Пока не подарен зрителю финальный поклон.
Лилит уважала чужой труд. Каким бы он ни был. Суметь вложить кому-то в головы, мысли, сердца(особенно сердца, потому что все сердца современности либо закованы в пыльную броню, либо не существуют) проекцию отыгранной истории - талант. Дар. Чудо. Вот и сейчас, выходя из зала в сопровождении своего неожиданного спутника, она была задумчива, ещё находясь по большей части не здесь. 
- Шампанское? Кофе? 
- Кофе, пожалуйста. 
Сейчас Лилит никак не нуждалась даже в слабеньких, слабоалкогольных стимуляторах. 
- Спасибо. 
- Как Вы находите, сцена с доказательством дочерьми своей любви, была откровенно неудачна. Лир не мог не увидеть столь очевидной лжи. Оригинал отличался большей достоверностью. Попытка осовременивания классики – это только жалкие трепыхания. 
Лилит слабо улыбнулась, молча поведя плечом и делая небольшой глоток кофе и удержавшись от того, чтобы поморщиться. Она не очень любила обсуждать только что просмотренное произведение в негативном ключе, только если оно не было откровенным шлаком. 
Шлаком с большой буквы, от слова шакал. 
- Вот Вам бы пришло в голову просить сына или дочь доказать свою любовь? 
- Что? 
Лилит заторможено тряхнула головой, плохо успев уследить за тем, как безликий вопрос вдруг превратился в личный. 
- Нет. Нет, конечно. Как по мне, любовь глобально - в принципе чувство, не требующее доказательств. Любовь это не математика. Не геометрия. Химия, может быть, но в тех реакциях, у которых неоспоримо простейшая доказательная база. 
Химия - это физиология, физиология, а не любовь. 

Уж она точно знала эти нюансы. 

Я люблю тебя, Лилит Ифан, много лет уже люблю. 
Знаю. Я знаю. 

- У Вас ведь есть дети? 
- Да. У меня есть сын.

+2

7

Я не унижусь пред тобой...
Есенин.

Любовь. Пффф. Томас едва удержал на лице выражение понимающего участия. Для него не было ничего более бессмысленного, чем любовь. Только подумайте – проводить ночи без сна и дни в ожидании, «и думать, думать об одном и день и ночь до новой встречи», так ведь? А еще биться в истериках, когда он – или она – глянут на другого, еще сгорать от ревности, еще тратить силы на внимание, ублажать, дарить подарки, не забывать о датах, юбилеях, днях рождения, не отрывая взгляда следить за переменами в лице. Какая скука. Какое невероятно бездарное времяпрепровождение. Можно ведь потратить время с куда большей пользой – например, выбросить мусор или прочитать сплетни в утренней газете – как не презирал Томас подобное поведение – что может быть скучнее, чем испражнения мысли посредственностей, которые печатают на заднем развороте? Или, еще хуже  - в «Критикане», вот уж где ничего дельного отродясь не печатали. Никогда и незачем. Максимум на что способна эта газетенка – это сравнить эффект от раскуривания косяка  и вдыхания дыма от марихуаны. Впрочем, эти нелюди не претендовали ни на мгновение его внимания – и Томас был полностью этим доволен.
А вот Лилит претендовала. Вернее, ему самому было необходимо чуть больше узнать о женщине, ради которой Себастьян Снейк позволил заключить себя в рабскую кабалу. Помнится, много лет назад он из-за одной женщины ускользнул из под его ярма – так, не повадно – все приходит на круги своя. Все подвергается круговороту веществ – если не в природе, то во вселенной. Если вы не поверите теории информации, и теории поля – на вашу долю останется теория вероятности.
Да, женщина, ты полностью права, когда заявляешь, что любовь – это не математика. Все верно. Любовь бессистемна, безосновательна. От нее одни проблемы и она не требует понимания – она вообще интеллекта не требует. Как может заинтересовать что-то, что не требует и зачатков интеллекта – полюбить может и даун, и олигофрен, и идиот. Более того – именно подобные экземпляры и любят сильно, навсегда, не взирая на внешние обстоятельства, не взирая на помехи, на тот факт, что их сдали в клинику, не вынеся особого ухода – они все равно будут любить – вечно и предано. Как собаки. Как звери. Как животные – глупые, глупые животные.
Но, если даже у животного появляются зачатки интеллекта – они тут же перестают бездумно привязываться. Выброшенный на улицу кот гораздо сильнее и упорнее домашнего. Он зубами выгрызет себе лучший ужин, и, если не сдохнет – доползет до верхушки пищевой цепи. Тогда как домашние киски умрут от холода при первой же непогоде – жалкие создания.
Как и влюбленные – глупые и жалкие создания.
Любовь не закаляет – она изнеживает. Любовь не делает сильнее – она ослабляет. Любовь не дает свободы – она сковывает. Любовь унижает, любовь требует постоянных проверок, любовь – самое нестабильное состояние. Если бы Томаса попросили – он бы тоже, вероятно, сравнил ее с химией – или лучше с ядерной физикой – самая нестабильная наука – самое нестабильное состояние.
Или, еще лучше, с протухшей овсянкой – так же мерзко воняет, так же хочется поскорее избавится, и сделать так, чтобы больше она никогда не появлялась в тарелке на его кухни. Склизкая, водянистая, с комьями слипшихся хлопьев. Фу.
То ли дело математика – наука, позволившая мальчишке с улицы практически захватить мир.
Но сейчас его цель в другом – он и собирается сыграть на ее любви – на любви этой женщины, и на любви к этой женщине. Некоторые любят заплесневелые сыры, может, и прокисшая овсянка кому по вкусу – не ему судить.
- Сын. У меня тоже сын. И именно поэтому я в недоумении – не спорю, Шекспир – великий драматург, но как только дело доходит до драмы – он тут же нагнетает донельзя. Вот, допустим – Регана и Гонерилья, дочери, доказавшие свою любовь. Он был польщен, он не сомневался  в их верности, в том, что они никогда не предадут. И тут его ожидания обмануты. И что бы вы подумали? Он не зол, даже ежесекундно не зол – он раздавлен, он парализован. Он не мстит, он уходит. Я не верю – не верю в то, что король – пусть и бывший король – Британии, так легко опустил руки. Вот Вы бы ушли? Если бы Вас предал любимый человек – сын ли, кто-то еще. Разве вы бы молча ушли?

+3

8

помнишь как фонари,
растекались вдоль тумана.
и наука сна устанавливала,
свои законы над нами.
и угасало последнее тепло в радиаторах,
это было бесконечное путешествие...
из одного ада в другой.

а я смотрела в окно, пока там было на что,
разноцветные почтовые кубики,
искали сеть и в шорохе колес.
за шторами пряталось озеро,
и не было доступа, к тебе.

Впрочем, в принципе не бывает доступа,
ветер холодными руками увязал в кипящем лбу.
и я обещала что такой же никогда не буду,
ледяной и перепутанной.
скорее здесь среди замерших морских фигур,
комлекс утраты кого то меня погубит.
с утра уже на глазах аквариумный дизайн,
бродячие люди и птицы в здании автовокзала.

обитая на необитаемом острове среди тайн,
так трудно остаться собой...
и мы знали это. (с)

- Сын. У меня тоже сын. И именно поэтому я в недоумении – не спорю, Шекспир – великий драматург, но как только дело доходит до драмы – он тут же нагнетает донельзя. Вот, допустим – Регана и Гонерилья, дочери, доказавшие свою любовь. Он был польщен, он не сомневался в их верности, в том, что они никогда не предадут. И тут его ожидания обмануты. И что бы вы подумали? Он не зол, даже ежесекундно не зол – он раздавлен, он парализован. Он не мстит, он уходит. Я не верю – не верю в то, что король – пусть и бывший король – Британии, так легко опустил руки. Вот Вы бы ушли? Если бы Вас предал любимый человек – сын ли, кто-то еще. Разве вы бы молча ушли?
Лилит на мгновение задержала на нём свой рассеянный взгляд дольше, когда Томас сказал, что у него так же сын, но никак это не прокомментировала.
- Нагнетает донельзя, вы так думаете?
Снейк почему-то не сумела должным образом скрыть недоумение в голосе. Вывод о том, что драматург-то великий, а разгоняет излишнее напряжение, показался отчасти странным.
- Дело совсем не в том, что Лира кощунственно предали две дочери. Я думаю, им был задан изначально неверный вопрос. "Скажите, дочери, мне, кто из вас Нас любит больше...". Любит больше. Это же абсурд. Нелепость. У любви нет таких единиц, которые действительно можно отмерить словами. Более того, определенный процент людей вообще испытывает большие затруднения в вербальном выражении чувств. 
Ни Регана, ни Гонерилья...они не доказали своей любви реально. Корделия - другое дело. Разве не потому она смолчала, пока остальные пели оды, в которых не нашлось бы капли правды? 

Слов... мало. Техническая подвешенность языка и настоящая способность сердца на любовь, совсем разные параметры умений человека.
Лилит сделала короткую паузу, неожиданно понимая, как ни к месту её несет. Она вообще-то не так уж часто позволяла себе разговоры более глубокого эмоционального разреза, чем того требовали правила приличия, прописанные дистанцией с кем-либо, обозначенные временными рамками знакомства, или другой характеристикой близости. 
Мистер Певерелл не был её близким. Он - всего лишь один из наиболее благодарных пациентов, не пишущий жалоб, не требующий прыжка выше головы и не устраивающий необоснованных скандалов. 
Впрочем, они лишь обсуждают произведение великой бессмертной классики.
Пока у неё ещё была Адель, Лилит могла часами надтреснуто говорить о том, как рэйбрэдберовские "пожарные" сжигают книги и саму суть всего, что людям следовало бы беречь как зеницу ока. 
«451 градус по Фаренгейту» Лилит впервые прочитала, когда ей было одиннадцать лет. Как раз накануне своего дня рождения. 
В тот день в груди теснились расплывчатые предчувствия чего-то грандиозного, архиважного, чего-то, что никак нельзя пропустить, проспать, чему непростительно не придать значения. 
Словно почтальон принесет письмо, повествующее о том, что у неё есть сестра. 
Словно утром в окно должна влететь фея-крестная и загадочно сказать, что пора на бал. 
Словно вечером придет развеселый отец и скажет, что они едут на горнолыжную базу. 
Предвкушение путешествия. 
Предчувствие сказки. Это было одно из последних эфемерных призраков волшебства, позже Лилит сравнит его с неизбежным взрослением, когда игрушки начнут одна за другой отправляться на чердак.
- Корделия повела свои войска на сестер, когда узнала, что они сделали с королевством и с родным отцом. Это достаточное доказательство любви, выраженное действием, - Лилит вдруг застыла, мысленно провалившись в те кипящие глубины жизненного полотна, где кислотные реки выходили из берегов, чтобы расплавить оправу очков, а футбольный мяч превращался в пушечное ядро, метко пущенное к цели: - Не подумайте, я не сторонница шакальей грызни за любовь. Я имела в виду, что чувство лучше всего подкрепляется поступком. Искренним, а не показным. Если бы меня предал любимый человек? Чтобы правдиво ответить, необходимо знать, где проходит граница предательства. И...что является предательством. 
В памяти полыхнули глаза Себастьяна. 
- Иногда знаете... 
В памяти полыхнули глаза Джека. 
- Выбор стоит между тем, предать ли кого-то, или предать самого себя. Вот вы предавали людей? Я - да. Хм, иногда у меня даже есть стойкое ощущение, что будь у меня прошлые жизни, в которые я не верю, как и почти в любой мистически-божественный промысел высших сил, каждая из этих жизней начиналась бы с предательства.

+2

9

Купи себе стеклянные глаза
И делай вид, как негодяй политик,
Что видишь то, чего не видишь ты.
У. Шекспир «Король Лир».

Томас еле удержал на лице вежливую улыбку – она не ответила на вопрос. Она рассказала историю своей жизни в двух абзацах: ох, я грязна от грехов своих, я сделала немало зла. Но я ничуть об этом не жалею, потому, как это был осознанный шаг – и только иногда, бывало часам к четырем утра, корю себя за прошлые проступки. Ей впору самой, заламывая руки, играть на сцене. Томас любил театр, но вот актеров Томас не любил. Они казались ему лживыми пародиями, только усугубляющими реальность. Высмеивать низость и уродство, обожествлять благодетели и возводить мораль в ранг искусства. Драматурги сильны в этом, но печаль в том, что люди, выходя за порог театра, тут же забывают то, о чем им два часа вещали со сцены профессиональные марионетки, и погрязают в своих заботах. Хуже всего те, кто как Лилит Снейк ищут в великом отражения своей жизни. Все они делают подобное. Искусство мертво без его приложения к жизни, скажут они. Томас Певерелл ненавидел это. Ненавидел настолько, что на миг даже забыл о цели своего разговора с этой женщиной. Он окунулся в ее ложь, в ее лицемерие: только посмотрите, вот она, я. Я страдаю потому, что много лет назад отвергла человека, что искренно меня любил. Я причинила ему столько боли. Я его предала.
Дура.
Предательство – это долговременное и намеренное искажение правды, это измена идеалам. Оно свершается в тот момент, когда ты переступаешь через старые наветы и обещания. Когда ты лжешь, врешь, юлишь и стреляешь в упор из винтовки сорок пятого калибра. Предательство – это философский вопрос. Пусть эта рыжая права, и все зависит от формулировки определения, но вопрос был прям и точен – ушли бы Вы, если бы Вас предали?
Она уходит от ответа – она оправдывает. Себя ли, его ли.
Значит ли это, что она не бросит Снейка, в какую ли пропасть он ни скатился, и тогда намного выгоднее будет просто убрать его жену – потому как страдать она его не заставит?
Томас Певерелл не был знатоком людских душ – он был знатоком языков программирования, информационных технологий и английской литературы.
Хотя, было в ее речи что-то, за что цеплялся взгляд. Томас отмотал на пару фраз назад. Именно. Он не умеет выражать чувства словами. Вот что она сказала.
Холодная голова, не затуманенная возмущением от того, что люди, как им свойственно, всегда говорят о себе, помогла вспомнить, зачем Томас выбрал именно этот спектакль и завел именно этот разговор. Хотя, если бы ставили Отелло... но полно.
Очищенный от прочей грязи слов, бриллиант этой речи был в следующем: предавать других, или предавать себя. Она выбирает предавать других. Она выбирает себя.
Выберет ли другого эта женщина, узнав, что именно сделал этот другой? Томас ставил, что не выберет. Это было бы самым большим предательством себя, какое только можно будет вообразить.
Или же она возомнит себя слепцом – и не будет видеть то, что видно невооруженным глазом. Что же, в таком случае, Певерелл ей поможет узреть. Осталось только лишь уверится в принятом решении.
- Любой любви нужны доказательства – вот, что я услышал. И, ежели доказательства, те самые действия, о которых идет речь, говорят о нелюбви – о предательстве, так мы это назвали, то как можно и дальше смотреть на мир через стеклянные глаза? Так говорил великий драматург. Дочери отвернулись от него, едва на горизонте замаячила финансовая независимость, и в этом и есть трагедия. Всех есть за что купить – власть ли, деньги ли, почет, слава. И крайне редко любовь, крохи которой может, и лежат на второй чаше весов, выиграют это состязание. Можно ли давать шанс тому, кто уже однажды превратил чувства в пыль в угоду своим стремлениям? Или обстоятельствам, или по любой другой причине? Тот, кого сбросили с пьедестала - разве он может об этом даже помыслить? На долю предавшего остаются прочие - те, кого еще не перемололи эти жернова. Как вы считаете?
Что ты скажешь на это, женщина, пока не прозвенел первый звонок? 

Отредактировано Lord Voldemort (2017-08-26 23:35:57)

+2


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Как мухам дети в шутку, нам Боги любят крылья обрывать.