HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » "Вы в положении, мадам? Найдите выход."


"Вы в положении, мадам? Найдите выход."

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

1. Название
"Вы в положении, мадам? Найдите выход."
2. Участники
Северус Снейп, Лили Поттер
3. Место и время действия
19 лет назад, небольшая съемная квартира четы Снейк.
4. Краткое описание отыгрыша
О деликатном положении, разделенном на двоих. Лилит хочет ребенка. Чего хочет Себастьян, кроме как, чтобы она была с ним рядом всегда, ей пока не совсем понятно. Придется выяснять.

+1

2

Как трудно поверить, что всё это ты, - 
Так близко, что можно проснуться. 

Что можно не помнить про "незачем жить", 
Про стыд и про ревность, и гордость просящих... 

Мы прошлых не станем тревог ворошить - 
Нам хватит с тобой настоящих.

Около двух с половиной месяцев назад.

На самом деле, Лилит прокляла кринолин, ещё от начала свадебной, что называется, прогулки. Сейчас, весело хохотнув, когда, судя по звуку, последовавшему за шуршанием белоснежного подола, она уронила что-то в узкой прихожей съемной квартирки - пришло время проклясть кринолин ещё раз. Пару раз. Тройку раз.
- Завтра мы всё соберем...а сейчас я могу полдома разнести моим свадебным платьем. Правда? Разрешишь? Ну, кроме твоих колбочек. Колбочки - это святое. Серная кислота, борная кислота, кислая борнота. 
Опершись плечом о стену, нашарила второй рукой ладонь Себастьяна, переплетя их пальцы, с удовлетворением ощупывая такое же кольцо, как у себя, вокруг безымянного, даже примерно не представляя сколько сейчас времени. За окнами было кромешно темно. Полночь уже явно пробила, если не прибила кого-нибудь, попавшегося под горячую полночную руку.
- Только не включай свет. Или включай. Или нет...
Настроение Лилит было точно таким, каким и должно быть настроение добропорядочной невесты в день её свадьбы. Она была энергична, взволнована, оглушена счастьем, словно за спиной берут широкий размах сильные крылья, сплошь покрытые светло-золотистыми перьями. Зеленые глаза рассыпались живыми искорками, радостно и равномерно, глубинно сияя.
И не важно, что платье было взято в прокат, потому что на новое денег не было, откуда вот-вот после студенчества и ой, как до стабильной работы. Мать, скрепя сердце и скрипя зубами, предлагала собственное, но выходить замуж в подвенечном наряде матушки Лилит отказалась наотрез, несмотря на то, что в несчастливые приметы не верила. 
Собственно, именно это неверие позволило девушке спокойно наплевать на малобюджетность, в общем-то, их с женихом, свадебного торжества. 
Зато получилось скромно и со вкусом. 
- Пойдем.
Прошептала Лилит, облегченно скинув белоснежные туфли на высоком каблуке, сдвигая их к стене, туфли, за целый день задолбавшие ничуть не меньше, чем громоздкое церемониальное одеяние.
Безусловно, Лилит могла выбрать менее высокий каблук и менее пышный подол, в конце концов, она могла бы выбрать платье не в пол. Но эта девушка привыкла сиять и она хотела сиять, из-за чего предсказуемо избрала наиболее классический вариант, после долгих мучений. Чтоб кринолин, как кринолин, белые перчатки до локтей(она их, все-таки сняла и где-то благополучно забыла), букет невесты, фата, как фата.
Свободно ниспадающие, местами завитые, рыжие волосы. От сложной прически неожиданно отказалась. 
Она действительно была ослепительна и она это знала.
До единственной комнаты было рукой подать. Отирая стены пышной белой юбкой и едва протиснувшись, вместе со своим кринолином, в проход - Лилит покружилась, раскинув руки. Силуэт окутывало лунное сияние, падающее от окна отблесками, пятнами ложившееся на двуспальную кровать и пол. Стояла ясная, теплая, терпкая, июльская ночь. 
Последняя июльская ночь. 
- Иди сюда.
Отсоединила фату, растрепав себе волосы и отбросила полупрозрачное прямоугольное покрывало куда-то на пол позади себя.
Его время почти минуло.
Дождавшись, пока Себастьян подойдет на расстояние шага, безотлагательно сократила до полушага, забираясь руками на его плечи и заглядывая в глаза.
В обсидиановом омуте плескались молочные лунные блики и, безусловно, счастье. В животе у Лилит вдруг сплелся жаркий клубок, от которого пламя потекло по магистральным сосудам, сбивая дыхание. Пиджак, в который был облачен Себастьян, в течение дня был то застегнут, то расстегнут, то снят, то опять на месте. Не забыт нигде, в отличие от перчаток. 
Сейчас он оказался на месте и застегнут. 
Очень хорошо, значит можно сосредоточиться на пуговицах. Слишком много платья, слишком много пиджака.
Расстегнув все пуговицы до единой, Лилит забралась ладонями под лацканы на груди, разводя полы в стороны.

Настоящее время.

За прошедший месяц, Лилит благополучно подала все необходимые документы, чтобы продолжить уверенное обучение по медицинскому профилю, а оно неизменно выведет на врачебную стезю. Небольшая квартирка успела наполниться каким-никаким уютом, потому что миссис Снейк, в общем, умела тепло обустраивать пространство, даже самое маленькое. Не по-дизайнерски, но по-человечески.
Пришлось научиться за годы жизни в такой взвинченной атмосфере, когда у тебя хотя бы в чем-то должен быть бастион. Она могла сотворить конфетку из затененной кельи.
Мать не звонила, не писала, и вообще, наверное, взорвалась. Зато папа звонил часто.
Лилит в этом смысле было несколько жаль Себастьяна, ведь ему никто. Никто не звонил, кроме Ригель. С другой стороны, молодой муж казался вполне довольным и таким раскладом, он бы скорее бесстрастно и хладнокровно отсекал лишних людей из своего окружения, как ветки, стучащие по ночам в окна.
Люди - матрица данных, чаще всего абсолютно бесполезных, только излучают помехи, не произнося ни одного полезного слова. 
И это был его выбор.
Как его выбором была Лилит. 
Сидя на корточках, в маленькой кухне, перед нижними полками раскрытого шкафчика, она размышляла над тем, куда бы переселить некоторые себастьяновы реактивы. Спасения от них нет. 
Конечно, супруг обещал(и она была в нём реально уверена), что когда жизнь наладится, когда прочнее устоится работа, когда у него будет законное место там, где есть стационарная лаборатория, хаотичная эра "лаборантской повсеместно" закончится. 
- Ладно. Пусть пока там... в углу стоят...
Вздохнула, закрывая дверцы и поднялась на ноги, бросив взгляд на кухонный столик. С глянцевого журнала, сунутого в метро, на неё смотрело улыбающееся детское лицо, обрамленное синей шапочкой. Заголовок гласил что-то о детской моде, но в этом дешевом журнальчике Лилит не была интересна ни одна статья.
В голове негромко щелкнуло. Ожил подстегнутый визуальным образом ассоциативный ряд.
Себастьян вернулся только недавно, кажется, поздоровался и затих где-то в комнате. Интересно, насколько он устал, чтобы поговорить с ним о том, о чем она хотела поговорить?.
Свернув журнал в трубочку, бросила макулатуру в мусорное ведро и заглянула в комнату. Себастьян сидел на заправленной постели, вероятно, пытаясь что-то читать. Пытаясь, потому что его взгляд безостановочно скользил по одной и той же странице.
- Себастьян, - Лилит забралась ему за спину и устроила руки на плечах, раздувая волосы, чтобы добраться и поцеловать в ухо: - Мне нужно с тобой поговорить. О чем-то очень важном. Что ты читаешь? Надеюсь, день прошел хорошо.

Отредактировано Lily Potter (2016-09-12 16:56:11)

+1

3

Около двух с половиной месяцев назад.

Только после того, как Себастьян перешагнул порог их квартиры, он понял для чего нужны мальчишники.
На свадьбе он не выпил ни глотка спиртного. Впрочем, сказать откровенно, он на алкоголь после вчерашнего смотреть не мог.
К тому же, он вспомнил, как его железная воля смогла сломиться под напором алкогольной атаки Ригель.
Все дело было в письме.
За день до всей этой кутерьмы ему отказали в гранте на исследования, по причинам секретности. И он немного упал духом, потому как белые конверты со штампами не предвещали ничего хорошего - но об этом лучше было подумать чуть позже.
Сейчас он удерживал за талию Лилит и путался в ее юбках.

Месяц назад.

Это было безумие.
Он начал сегодняшнее занятие с введения в предмет и расписал в красках, как будет проходить экзамен. День начинался действительно неплохо - первокурсники шушукались и сидели как мышки - видимо, их немного испугал внешний вид аспиранта.
Себастьян этим и планировал брать, потому как больше брать было пока нечем - ни уважения, ни восхищения, ни заслуженных трудов.
Только знания и страх.
Так и запишем.
Какофония началась позже - его вызвал к себе ректор и вежливо представил немолодому человеку в погонах. И немолодой чеовек в погонах обстоятельно объяснил Себастьяну, что у него есть выбор - или он сотрудничает с ними, или он прекращает исследования.
Они даже не говорили о секретности - или прикрывают его, или он отдает все им.
Себастьян отказался.

Около двух с половиной месяцев назад.

Себастьян не был пуританином, но и самый последний развратник бы обнаружил красные пятна на своих щеках, после того, как Лилит начала расстегивать его пиджак.
Нет, он был прекрасно образован, и прекрасно же умел держать себя в руках.
Но это была Лилит Ифан. Нет-нет, уже Лилит Снейк.
Это имя звенело в голве, сочетаясь с отзуком фанфар и красиво переливалось разноцветными краскми.
Снейк, Снейк, Снейк. Его жена.
Он все еще не мог поверить в реальность происходящего, но тактильные ощущения его старательно пытались в этом убедить.
Да что же это такое!
У него за плечами высшее образование, ворох решенных проблем и безвыходные ситуации, из которых он, изворачиваясь, все же выход находил. У него за плечами война со Статуаром, битвы с этическим комитетом и бесконечные препирательства с Вэнити.
У него за плечами побег из дома, у него за плечами тусклые недели с Сартром и Ригель, у него за плечами..
Чего у него за плечами только нет, включая детское насилие.
Ах да, сесуального опыта у него нет за плечами.
Волнение достигло пика.
Это не может быть сложнее доказательства рядов Фурье.
Или может.

Он приблизительно представлял, что ему нужно делать, как уже упоминалось, Снейк был человеком образованным, но руки все равно тряслись.
Изумительно, но факт - у Лилит руки не тряслись ни секунды. Это добавляло уверенности.
И ревности - ревности это добавляло просто с лишком. Он не желал думать в собственной постеле о Джеке Статуаре, но не думать не получалось.
Он был бы рад сконцентрироваться только на бледной коже и выпирающих ключицах.
И на руках на его рубашке.
О, боги, мне же придется снимать эту самую рубашку!
Паника.
Себастьян Снейк, успокойся. Тебе уже без малого двадцать лет. Даже с малым - и ты живешь в двадцать первом веке. Успокойся.
Самоуспокоение не помогало - он решил попробовать терапию другого рода и отмер. Его руки осторожно потянулись вперед, притягивая к себе Лилит и эту невероятную по размерам юбку - юбка щекотала его голые ступни - как-то вышло так, что он скинул ботинки вместе с носками, но не мешала, а создавала великолепное препятствие, которое не давало рухнуть его защитным стенам.
Поцелуи. Поцелуи - это знакомо и привычно. Пусть будут поцелуи.

Настоящее время.

Себастьян старательно пытался прочесть хоть строчку - выходило отвратительно. Видимо, разведка жаждала заполучить его наработки - в университете начался пресс. На него косились в деконате, в ректорате и на кафедре. Создавалось такое ощущение, что все все знали...
Это было просто ужасно.
И он представления не имел, как скрыть все это от Лилит. Он не хотел, чтобы жена тревожилась - это раз, да и понимать, что твоим мужем тщательно интересуется МИ-6 - не самое приятное ощущение.
Нет, он не боялся, что она испугается и уйдет - он просто не хотел, чтобы она волновалась. Каким бы сухим и непонимающим элементарных вещей, Себастьян не был, он предполагал, что Лилит себя изведет этим знанием.
Он так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, что текст перед ним стал только ширмой, и сзади подошла Лилит.
Он очнулся, только когда почувствовал ее дыхание около уха - это насколько же нужно пустить человека за собственные бастионы, чтобы инстинкт самосохранения даже не предупредил, что в миллиметре от него сидит человек.
Себастьян был параноиком - таким параноиком, который провожал взглядом прохожих и старательно хотел заглянуть в их головы - не наблюдается ли там какого-никакого тайного плана. Люди его не интересовали, но, это не означало, что они его не пугали, и что он не ждал от них гадости сразу по прибытию.
Видимо, от Лилит он не ждал ничего криминального, не сознатльно, не бессознательно.
Даже не криминального - ничего опасного он от нее не ждал.
Приехали.
Она как-то очень быстро стала своей и теплой - он воспринимал ее правильной... не в том смысле, что она ставила чашки только в нужном пордке - нет, этого как раз за ней не наблюдалось - нет, она была до того уместной, что это даже пугало. Пугало практически до дрожи - теперь, когда она был рядом, потерять ее было бы смертельно.
Легче не знать, а узнав - все. Узнав ты становишься уязвим.
Узнав ты больше не защищаешься так хорошо, как раньше.
Узнав, ты доверяешь.
И Себастьяну никогда даже в голову не могло прийти, что доверие можно понимать по-разному.
- Поговорить? - он очнулся от мыслей о грозящей развалиться карьере и жене. Нет, жена разваливаться не собиралась, но в мыслях благополучно присутствовала. - Да, конечно. Здесь нет ничего важного. Что ты хотела?
Он отложил в сторону книгу, загнув уголок и повернулся к ней. Руки обвили талию и повалили на кровать. Его волосы свесились вниз, щекоча скулы Лилит.

+2

4

Около полутора месяцев назад.

Лилит приподнялась на носочках, заглядывая поверх голов и, сбившись, по-новой скользя по строчкам списка, по привычке ища фамилию, начинающуюся на "и".
Взгляд зацепился за изогнутую "с" и сердце пропустило удар.
Снейк. Лилит Снейк. 
Зачислена.
Дорога на пути к профессии врача, открыта. 

...

Балансируя на одной ноге, Лилит пошевелила на конфорке сковороду, глядя как жарится яичница. В другой руке, свободной от ручки сковородки, она держала толстенькую потрепанную книгу по анатомии.
- Череп имеет восемь больших плоских костей...восемь костей. Восемь. Лобная, теменные, височные...затылочная, клиновидная, решетчатая. Лицевые кости...
Судя по специфическому запаху, завтрак беспардонно подгорел, буквально полсекунды назад. Лилит чертыхнулась, уронила тяжелую книгу себе на ногу и пожалела, что ещё не настало время углубленного изучения латыни. 

- Трудно представить себе строение организма человека и его отдельно взятых образований без всякой связи с функцией. Функция и форма - пара основных диалектических категорий, существующих во взаимосвязи, доказанной взаимосвязи и безусловной, я подчеркиваю, безусловной взаимообусловленности, прослеживаются на всех уровнях строения организма...
Лилит вскинулась, ущипнув себя за кисть руки, проклиная монотонный голос лектора. Он бы ещё историю преподавал, как можно говорить настолько усыпляюще?. Пытка и мучение.
"Надо не забыть купить молоко домой...и ещё что-то, а вот это я уже забыла, надеюсь, не соль".
Подумала, с мимолетной улыбкой покосившись на сверкающее кольцо, пленившее безымянный палец, словно было там всегда.

Около двух с половиной месяцев назад.

Лилит вознамерилась атаковать пиджак, пока тот не окажется сброшенным на пол, разделив недавнюю неизбежную участь фаты. Неизбежную участь всего, строго говоря.
Она взялась за отвороты увереннее, стягивая ткань с угловатых плеч, при этом не переставая смотреть ему в глаза.
- Себастьян...
Шепотом. Последняя ночь в июле, следующая за днем свадьбы - наилучшее время для того, чтобы тихо-тихо произносить имена. 
Она вдруг немного подвисла, потому что среди зеркальных лабиринтов нейронов вдруг материализовался мини Статуар, истерично заявив: "Да как его можно хотеть, он же ничем не отличается от хогвардской швабры?".
Захлопнись.
Лилит выключила голос непойми-кого-но-точно-не-совести и не собственного мнения, не свой внутренний голос. Был один момент, когда она не на шутку напряглась, словив странное наваждение - словно Джек сейчас прискачет кричать: "Я!" после традиционных слов о том, присутствуют ли в зале, мол те, кто против этого союза.
Хорош уже сравнивать моего мужа с метлами, если такой умный, бери вышеупомянутую метлу и улетай...в смысле, выметайся. 
Вымелся? Молодец.
Нечего тут подсознательные свечки держать. Даже если бы она не видела, насколько он волнуется и как мучительно дрожат руки Себастьяна, только что ходуном не ходят - она всё равно бы это почувствовала, прямо до онемения кончика языка.
Во взгляде Лилит не было ничего, похожего на и самую мягкую, беззлобную иронию на этот счет, а уж тем паче на насмешку. Есть вещи, над которыми не смеются и она не собиралась. Охотно подавшись ближе, с готовностью приникла к его губам губами, вкладывая в поцелуи всю ласковую нежность, которая таилась в душе. Несколько выгнулась, заведя руки себе за спину и потянув за собачку молнии у шеи, где-то сзади. Ввввввжи-и-и-ик.
Тишину вспорол характерный звук расходящейся молнии. Несмотря на это, платье осталось на месте, разве что стало более свободно в плечах, сильнее обнажая эти самые плечи и ключицы.
После чего ладони проворно и мягко легли на спину Себастьяна, как будто собирались страховать его одновременно от побега, обморока, дикого желания сквозь землю провалиться и ещё от чего-нибудь стихийного и непредсказуемого. 
Стоять. Ты уже женился. 
Лилит не прекращала целоваться ни на миг, отрываясь лишь на дыхательные паузы. Скользнула ладонями вверх, вдоль позвоночника. Дошла до лопаток, чувственно ощупывая их подушечками пальцев. Прижала ладони теснее, с нажимом ведя, опять вдоль позвоночника, но теперь уже вниз. 
Губы Лилит сместились на его шею, обдавая горячим дыханием. Первый поцелуй, второй, третий.
Интересно, что он скажет насчет засосов?
Оставим пока. Не засосы, а мысли про засосы.
Рубашка начинала нервировать, но Лилит не была четко уверена, стоит проявить инициативу, или инициативу оставить ему...
Во рту начинало сушить, дыхание сбивалось всё больше. Лилит сглотнула и стрелой юркнула ему за спину, прижавшись всем телом сзади. Вообще, она не привыкла устраивать ритуальные танцы с бубном...но сейчас это было волнующе, так правильно внутренние струны натягивались и с упоением трепетали. В комнате словно дурманяще пахло восточными пряностями.
Огромная юбка и корсет на груди мешали стоять так близко, как ей в действительности хотелось. Ткнувшись лбом меж лопаток Себатсьяна, Лилит приникла руками к его бокам, животу, молча сердясь на наличие рубашки с новой силой. 
Плохо ли, что она лишила его спасительных поцелуев?

Настоящее время.

- Опять странички загибаешь, - она наморщила нос, старательно изображая недовольство, уже успев приметить за ним эту привычку на примере нескольких книг, виденных ранее: - Я буду ругаться, между прочим. Ну, вот и что ты сделаешь с нашей большой-большой библиотекой, которая...однажды, обязательно вырастет целыми стеллажами до самого потолка?
Лилит была одета в светло-голубые джинсы и бежевую кофту с длинными рукавами. Рассыпав рыжую гриву по постели, подняла ладони, скурпулезно заводя пряди волос Себастьяна за уши, похоже, желая, чтобы те оставались указанном на месте. Те снова спадали, щекоча ей лицо, словно это была их священная повинность, и Лилит, капитулировав, перестала вести эту войну, перекрестив запястья где-то за шеей Снейка.
Закусила нижнюю губу и отвела глаза в сторону. Мысленно, щекотливая тема, которую молодая супруга собиралась задеть, звучала намного лучше. 
Казалось, если она спросит вслух, это будет звучать как минимум: "Я сошла с ума, у нас ничего нет, кроме дыри в кармане, даже вши на аркане и той нет, мы только начали жить вместе, но я хочу...". 
- Кхе-кхм. Видишь ли. Наши отношения...они так неожиданно начались, перетекли в переезд и свадьбу. Нет, не пугайся. Я не хочу сказать ничего плохого, там, что я в полнолуние ем младенцев...о. Кстати, о младенцах. Вот о чем я хотела поговорить.
"От каннибализма к планированию семьи, Лилит Снейк, ты просто триумфально умеешь подводить разговор к нужной теме". 
- Себастьян. Мы. Мы, конечно, немало успели поговорить с тех пор, как пошли вместе на выпускной и всё стало совсем не так, как раньше. Несмотря на это, есть одна вещь, о которой я тебе не сказала. О которой я не спросила у тебя. Пока что... Дети. Ой, то есть, не дети, а...ребенок. Я не поинтересовалась, что ты думаешь. Насчет ребенка.
После пары последних слов Лилит перевела взгляд на его лицо, ища встречи глаз. Не будучи уверена, готов ли Себестьян к отцовству, в своей готовности к материнству была уверена абсолютно.
Лилит Снейк обладала неоспоримым знанием о том, что Себастьян исступленно любит её, он невыразимо счастлив, с тех пор, как она стала его женой, что вот уже почти три месяца вскоре исполнится их небольшому мирку, если округлить время в большую сторону.
Являлось ли упущением, ни разу за это время не поинтересоваться отношением/желанием/позицией/точкой зрения к появлению детей?.
Возможно. 
- Я хочу ребенка, Себастьян.
Куда ты прешь катком, слишком категорично.
- Я хотела бы ребенка, Себастьян. 
Так уже лучше, не загоняй его в угол, он не любит углов.
"Ребенка от тебя. Нашего ребенка."
Нет, этого лучше не высказывать, определенно, не то его линейная логика ещё решит, будто бы тут есть какие-то другие варианты чьего и от кого.

Отредактировано Lily Potter (2016-09-13 18:55:55)

+1

5

Лилит была похожа на лондонскую погоду - не в том смысле, что постоянно дождь - нет. А в том, что предсказать ее появление, ее настроение, ее поступки было невозможно. Или же невероятно сложно. Она обижалась, когда Себастьян делал совершенно естественные вещи - наподобие того, что уходил из дома без завтрака,  к примеру. Она злилась, когда он все решал в гордом одиночестве. или когда не советовался с ней. Она волновалась, когда он, заработавшийся, не замечал телефона, или времени и приезжал очень поздно. Она творила сотни таких вещей, которые были для него совершенно внове. И не делала того, что  Себастьян привык наблюдать.
Она весело зубрила все сто с лишком косточки скелета, прыгая вокруг горящей сковородки. Она забавно ругалась на незначительные мелочи, скорее подшучивая, чем извергая недовольство. Она вообще была... волшебная.
Себастьян до сих пор с большим трудом мог поверить в то, что эта женщина - со всем ее внутренним светом - просто так взяла и вышла за него замуж. За что? Почему?
Он не хотел отвечать на эти вопросы, впрочем, в этом и не было особой необходимости -  в нем все еще жил страх, что карета рано или поздно превратиться в тыкву.

Два с половиной месяца назад.

Ее руки были везде. Ее губы были везде. Она была повсюду - запах, звук, вкус. Ее волосы щекотали шею и отдельные волоски никак не могли оставить в покое нос.
Это было немного необычно, это было волнительно и до ужаса страшно.
У Себастьяна Снейка не было большого опыта в близости с людьми - с любыми людьми. Единственным человеком, в обществе которого Снейк мог провести более часа - была Ригель. Но их история строилась по другим схемам и шла по другим рельсам. Больше ни один человек не вызывал в нем хоть мимолетного желания провести с ним наедине более тридцати секунд. Обычно Себастьян укладывался в это время, чтобы качественно и обстоятельно объяснить, почему лучше всего будет исчезнуть из поля его зрения в ближайшие пять минут.
А здесь...
Лилит заполнила собой все пространство вокруг - о личном не осталось даже воспоминания. Самое странное было в том, что он и не хотел вспоминать о нем в ту секунду.
В голове мелькнула мысль о том, что это классический гормональный ответ на подходящего партнера, но Себастьян Снейк с удовольствием и первый раз в жизни послал подальше свой внутренний голос.
Она притянула его к себе.
Наивная. Она думает, что я смогу куда-нибудь сбежать.
Моя.

Его руки легли ей на спину, и только тогда он понял, что отгораживающая его от ее кожи территория была не только открыта - теперь она была... его территорией.
Сердце подскочило куда-то к горлу.
А Лилит ужом скользнула к нему за спину и его взгляду открылся прекрасный вид из окна.
Ничего прекрасного за окном не наблюдалось - это была лишь позволена передышка. Он прикрыл глаза, сглотнул и повернулся к ней лицом.
- Играть вздумала? - он усмехнулся. - Не связывайся с шахматистами.
Себастян Снейк, вопреки общему мнению, трусом все же не был.
Он скользнул ладонями по ее плечам и платье пышным цветком осело у ее ног.
Себастьян затаил дыхание - ему можно было смело ставить неудовлетворительно за прочитанный материал - к такому он был не готов. Щеки горели, глаза скользили по изгибам тела, а в голове все стучало "не верю".
Себастьян не мог пошевелиться. Было бы в разы красивее, если бы не смел, но, к сожалению - просто не мог.
Сейчас он прекрасно понимал причины ранних замужеств.
понимал? Что такое "понимал"?
У Снейка сейчас была самая нерешаемая за всю его жизнь проблемма.
Он вообще ничего не понимал.
Руки одеревенели, глотать стало по-настоящему больно.
Мыли метались в клубке еще более запутанном, чем обычная каша, что наблюдается у его студентов.
Сейчас он даже понимал, что имели в виду те личности, что утверждали, что забыли все, когда он задал им вопрос. А они - знали-знали.
Конечно, забыли они. Не учили.
Учили. Только вот это не помогало перед его пристальным взглядом.
Теперь он знал оружия еще более действенное.
Но он надеялс, что более никто это оружее в действии увидеть не сможет.
Защита, - пронеслось у него в голове.
Настолько опрометчивым он быть не мог.
- Ты прекрасна, - прошептал Себастьян. Голос был больше похож на результат многочасовой работы наждачной бумаги, чем на его привычные вкрадчивые нотки.
Очень соблазнительно.

Настоящее время.

Себастьян выучил одно правило - сначала дослушай, что тебе хотят сказать, и только потом отвечай - иначе попадешь в неприятную ситуацию.
С Лилит это работала всегда - она подводила далекими закоулками, примеры могли быть совершенно не связаны - но Себастьян был обучаtм -он очень быстро усвоил простую истину - жди, и только потом отвечай.
Голова была занята седым представителем разведки в погонах, поэтому он терпеливо дожидался вердикта.
Лучше бы каннибализм.
Тоскливые мысли не принесли ничего хорошего.
Ребенок.
Себастьян не видел себя в роли родителя - совершенно. Он не знал, зачем он бы мог задуматься о ребенке, он знал, что воспитать человека он не способен. Он не любил детей, он не любил людей, и себя он тоже не любил. Он не понимал, зачем родители производят на свет двуногих младенцев. Зачем они накладывают на свои плечи столько обязательств, столько ограничений, столько мороки.
К тому же, дети кричат, не слушаются, они ничего не понимают лет до десяти, а позже уже не хотят понимать.
Растить свое подобие он не желал, предоставлять расти ребенку самому тоже.
Себастьян понимал, что он был бы отвратительным отцом.
И он мог согласиться на эту авантюру только по одной причине - если бы его партнер этого захотел.Если бы его жена этого захотела.
Он догадывался, что это произойдет.
Но не сейчас же! Не сразу же! Не тогда, когда у них нет и лишнего пенни, а его могут вот-вот вышвырнуть с работы.
Нет, Лилит, я не хочу ребенка.
Это ее убьет.
Hет, Лилит, я пока не хочу ребенка.
Плохо. А когда закончится "пока"?
Лилит, я... буду ужасным отцом?
Еще хуже.

Он не представлял, что ответить будем говорить абстрактно, но максимально приближено к теме.
- Лилит, ты не думаешь, что еще слишком рано, чтобы говорить о конкретных действиях? Я имею в виду, безусловно, у нас будет ребенок, но сейчас... сейчас я не могу с высокой достоверностью говорить о том, что я смогу обеспечить его всем необходимым. Для начала нужна хоть какая-то стабильность. Достаток, свой дом, наконец…
Он взял ее за руку.
- Я понимаю, ты хочешь, и это будет, просто не прямо сейчас.
Иначе моя нервная система не выдержит.

+2

6

Два с половиной месяца назад.

- Играть вздумала? Не связывайся с шахматистами.
Лилит грациозно выпрямилась, когда платье скользнуло вниз, к ногам. Её щеки тоже слегка порозовели, но головокружительно смущенной, стушевавшейся, сбитой с толку девушка не выглядела. Сама по себе, или из-за того, что на фоне Снейка сейчас даже тибетский монах нервно курит в сторонке?
Тибетские монахи не курят. Или курят, но что-то не то, забористое.
Тибетские монахи не нервничают.
Переступив через платье, она скользнула языком по нижней губе, становясь невольным свидетелем нового оцепенения. 
Её нижнее белье, разумеется, было красивым, торжественным, белоснежным и кружевным. Чулки тоже в тон, куда же на свадьбу без чулок.
Мучительные, мечущиеся, кипящие мысли Себастьяна тянулись в его взгляде бегущей строкой, но Лилит не вглядывалась, дабы нечаянно не расшифровать их. 
"Ты слишком много думаешь".
Он обидится, если произнести это в голос?. Кто его знает. Лилит и правда считала, что есть моменты, когда излишняя аналитическая деятельность всё портит. Но вот, откровенно говоря, как ещё вести себя человеку, у которого на упорядоченной логике изволит зиждиться мир?.
Так и вести.
А как вести себя его новоиспеченной жене? За собой, вероятно.
Лилит вновь уверенно шагнула к нему навстречу, безотлагательно поднимая руки к горлу, чтобы начать расстегивать рубашку. 
"Не будь такой незыблемой, а то призрак бывшего так и будет тут маячить нечесаной каланчой..."
"Да как не будь, я же знаю, что делать..."
"Притворись".
"Не умею притворяться".
- Ты прекрасна.
Кажется, после этих слов, его сомнения во всем сызнова забегали по кругу, точно недельные мышата, которым внезапно постучали по клетке.
Он не считает себя притягательным как мужчина? Ага. Он не разбирается в чем-то интимном? Ага. Алё, у меня тут первая брачная ночь, как не стыдно-то. 
Лилит очень быстро справилась с пуговицами на его рубашке, со всеми, до единой. И, чтобы опять дать немного времени, тихонько обняла пальцами оба его запястья, умиротворяюще-нежно поглаживая с той целью, чтобы он расслабил руки. Потянула ладони к себе и, затаив дыхание, уложила на теплые бока.
Едва ли здесь сработает хотя бы одна прошлая схема. Взять в расчетливом сравнении, а кроме Статуара сравнивать ожидаемо не с кем, то былые планы не подойдут на корню.
Джек не просто другой, он человек, целиком и полностью уверенный в своем великолепии.
Он знал, что за женщину заполучил, он знал, чего она хочет и умел это давать. Сколько углов они посшибали в его квартире...не сосчитать.
Стоп.
Здесь достаточно мыслей о её бывших отношениях.
Необходимо сложить новую мозаику.
Если б Себастьян даже заикнулся о том, что должен ни в чем не уступить Джеку(как вот ему не уступить в том, чем никогда не занимался, интересно), то вместо постели Лилит сопроводила бы вчерашнего жениха прямиком в окно.
Может, как-то его приободрить?
Увы, разнобой фраз в голове варьировался от неуместно пошлых, до приторно-сладких, из сентиментальных романов, пестрящих трепетными бутонами алых пещерок(ужас-то какой) и разящими невинную плоть жезлами.
Подтолкнув руки мужа выше по своей спине, нашла собственным пальцам более занятное применение, забираясь под расстегнутую рубашку. Погладила Себастьяна по животу, груди, неторопливо поднялась на плечи.
Сегодня она хотела преодолеть невозможно крутую высоту. Кальцинированные хребты гор, бездонные пасти пропастей, издавна окружающие Себастьяна Снейка. Я вытяну из тебя каждое слово, жест, взгляд. Я с ног до головы укутаюсь в твою дрожь, как в позолоченную накидку королевы. Я извлеку из тебя каждый звук.
Звучит как бизнес-план маньяка.
Решив, что как раз настало подходящее время, Лилит принялась избавляться от рубашки Себастьяна. Сейчас тебе ничего из этого не нужно. Сейчас есть только я.
Одежда, понятное дело, была для её, теперь уже супруга, дополнительной линией обороны. Стоит только вспомнить парашютную мешковатость тех одеяний. Мог бы ходить в скафандре - ходил бы, всерьез.
Лилит, особо задерживаясь на ключицах, водила взглядом по его торсу, не отличавшемуся выраженным мышечным каркасом, имея в виду что-то многим больше, чем крепость осанки, в плане мощности. Сила и накаченность не главное, гибкость и цепкость под нужным углом...ох, ох, ох.
- Я люблю тебя, - сорвалось с языка.
"Я люблю тебя и я тебя хочу", - зрачки Лилит сильно расширились, взор максимально позеленел, подернувшись неравномерным туманом. Теперь она была почти не одета, а он наполовину раздет.
Расклад становится всё более интригующим. Она привыкла(очень привыкла) к тому, что может прикасаться где хочет, как хочет, когда хочет. Кто бы мог подумать, что это в первую очередь ей, а не ему, придется себя сдерживать?.
Она хотела добиться, чтобы помешанному на самоконтроле Себастьяну, сорвало резьбу. Чтоб из его головы выбило все привычные связки формул, цифры, элементы.
Разве ты не знал, что взял в руки огонь? Лилит пламя, начиная от корней волос и кончая электрическими подушечками пальцев. Лилит поджигает даже айсберги.
Лилит не такая как Ригель. Она не порох, не напалм, не атомный взрыв, не искусственно вышедшая из-под контроля вспышка.
Она глубинный, первородный, первозданный огонь, рожденный раньше, чем люди.
Огонь такого сорта позволяет лишь два расклада - беспощадно сжечь дотла, или милостиво позволить гореть вместе с собой.
Что ты выбираешь?

Настоящее время.

- Рано... - она негромко повторила за ним, переплетя их пальцы и слушая дальнейшие аргументы: - Я знала...то есть, конечно, это резонно. Но я должна была спросить.
Лилит не была помешана на ребенке так, чтобы эта идея, перевоплощаясь в манию, затмевала разум.
Она понимала, каких моральных и физических сил, каких вливаний энергии, времени, внимания, финансов, требует маленький человек.
Требует абсолютно справедливо.
Ему нужно качественное питание, одежда, из которой он будет вырастать, пока не закончится период роста, игрушки, книги.
Вокруг него, особенно первые пару лет, необходимо крутиться волчком и вертеть мир.
Себастьян прав.
Но Лилит знала не понаслышке, как умеет время течь сквозь пальцы, обжигающе протягивая поперек мечты кнутом несбыточности. Она очень хотела сестру. Ещё не научившись говорить толком и правильно произносить "р", мечтала о её появлении.
Почему именно сестры? Кто знает, просто она должна была быть.
Мать говорила "не время, не сейчас, некогда", отец покорно соглашался, а затем всё это неумолимо перетекло в никогда.
Кончено же, будучи почти двадцатилетней, преисполненной пульсирующей жизни, молодой девушкой, без катастрофы здоровья, пока ещё не страшилась "не успеть". 
Опасаясь повторяющихся, следующих друг за другом цепочкой, караванов "завтра".
- Хорошо. Я тебя поняла. Встанем на ноги. Стабильная работа, дом...
"Черт, а что, если это будет у нас только через десять лет. Через двадцать. Через..."
Лилит не собиралась спорить, да и предмет для спора не был достаточным.
Она честно спросила, он честно ответил.

Отредактировано Lily Potter (2016-09-15 12:21:50)

+1

7

Две недели спустя.

Себастьян Снейк возвращался домой с головной болью. Сегодня в университете зазвучали похоронные колокола - если колокола бывают похоронными. Его вызвала на ковер ректор и настоятельно рекомендовала или разобраться с возникшей ситуацией, или разбежаться полюбовно. Афина была женщиной строгих правил и проблем с законом не переносила на дух. Она и Себастьяна не особо жаловала, но, будучи женщиной честной - не могла не оценить его заслуг перед наукой и не оставить его аспирантом. По большому счету, она прекрасно понимала, что всю работу за Вэнити давно уже выполняет Снейк, и маловероятно, что-то в этом раскладе может поменяться.
Его подход к обучению она также не признавала, но ни одной жалобы от студентов до сих пор не поступила, посему, официально пока придраться было не к чему.
Чем Себастьян и пользовался.
Но она крайне не одобряла тот факт, что его исследованиям интересуется разведка.
Она потребовала временно - да-да, знаем мы такое временно - прикрыть лабораторию до выяснения обстоятельств.
Снейк был взбешен, но отступать было некуда.
При всем при этом, Афина сначала пыталась защитить его от нападок правительства - мол, наши аспиранты - выдающиеся ученые, они не...
И прочее, прочее.
Но, ева узнав, по какому поводу был конфликт, Афина резко посуровела и приказным тоном заявила о немедленном купировании конфликта.
Чем ей не угодили лабораторные мыши - он не знал. Ректор вообще довольно предвзято относилась к грызунам - на ее лице появилась хищная улыбка и она смотрела на них, как на бегающие стейки.
Но, так или иначе, проблема была и проблему необходимо было решить.
Снейк мечтал об обезболивающем, когда поворачивал ключ в замке.
- Лилит?
Тишина. Он скинул обувь и заглянул в комнату -никого. Куда могла деться его жена?
В уборной раздались булькающие звуки, с кухни потянуло жареным луком.
Щелк.
Разговор две недели назад.
Щелк.
Нет, такого просто не может быть.
Щелк.
Закрылась за Себастьяном входная дверь.
Он летел по улицам не разбирая дороги - Снейк был умным человеком, но первой мыслью, даже у глубоко интеллектуального индивида - всегда будет одно - ложь.

Лилит вышла за меня уже нося чужого ребенка. Его отец отказался от воспитания и она нашла наиболее приемлемый для себя вариант.
Себастьна изнутри всего корежило от такого предположения. По голове словно били чугунным половником. Его выворачивало наизнанку, от сознания собственной наивности и слепой веры. Действительно - как на него можно посмотреть, если не иметь под этим взглядом аргументированной базы - он сделает все ради меня. Даже примет бастарда.
Самое страшное - правда принял бы. Действительно, даже не задумавшись - только нужно было сказать. Всего лишь сказать. Всего лишь...

Три месяца назад.

В кампусе то и дело происходили шумные вечеринки, от которых Себастьяна попросту тошнило. За стенами раздавались вздохи и крики, а он терялся в догадках - и отчего же так несдержанно выражать свои эмоции?
Гостиницы - а во время любой негородской конференции, студенты размещались в самых дешевых местах - вообще бич сексуальной жизни. тонкие, словно картонные стены пропускали даже чужое дыхание, а когда кто-то раздумывал посреди ночи включить в розетку ноутбук, об этом информировали весь этаж.
Полагаю, Вы понимаете, что секс у Себастьяна вызывал только недоумение и брезгливость.
Раньше.
Теперь он предполагал что не зря поколения людей ломали свои жизни из-за плотских удовольствий - и сейчас речь идет не о еде.
Он готов был продать душу за касание - другое дело, никто бы не купил.
А ему досталось бесплатно.
Когда-то Себастьян не умел целоваться - это оказалось не так уж сложно, быть может...
Мысль ушла - Лилит взялась за его пуговицы. С каждой расстегнутой частью, с каждым миллиметром, Себастьян ощущал себя все хуже и хуже.
Он не был глупцом - он прекрасно знал, как он выглядит. И тот, кто занимал это место до него был не в пример красивее. В сотни раз. В тысячи.
Себастьян стеснялся своего тела - и было за что. Угловатые плечи, выпирающие ключицы, торчащие локти. Ребра можно пересчитать даже на глаз. Бледная, болезненная кожа, искривленный позвоночник - просто писаный красавец.
Едва рубашка упала к ногам, он еле пересилил желание прикрыться. Стыд превалировал - сейчас оставалось надеяться только на то, что стройные ноги в чулках не дадут ему опозориться окончательно.
На фоне Лилит он был даже не уродцем - он был ущербным, некрасивым, непропорциональным.
Единственное, что позволяло ему сохранять уверенность - это горящие глаза Лилит. И привычка - он два десятка лет прожил в этом теле и прошел не через один общественный душ.
Себастьян Снейк ненавидел общественные душевые.
Он царапнул себя по руке, приходя в себя, и пошел дальше - если женщина говорит тебе, что любит, и при этом расстегивает рубашку, это значит, она не собирается уничижительно обводить тебя взглядом и фыркать.
Надеюсь, не станет.
Себастьян кончиками пальцев пробежался по спине Лилит - он хотел изучит ее, хотел ее узнать, хотел понять, чего хочет эта женщина - его женщина.
Его взгляд упал на шею и он, не удержавшись, лизнул кожу - она оказалась немного солоноватой.
Человеческой.
Он спустился чуть ниже, отвлекая, и одновременно боясь быть отвергнутым, и сделал резкую подсечку под коленями, хватая Лилит на руки.
- Первая брачная ночь, - важно заметил Снейк. - Должна проходить на брачном ложе.

Настоящее время.

Она бы не смогла так правдиво... лгать - касаться без без отвращения. Имитировать страсть. Имитировать желание - нет, это слишком сложно даже для такой женщины, как Лилит.
Но... что тогда?
Она проигнорировала мое желание и сделала все сама.
Вариант, очень сильно похожий на правду - она действительно расстроилась тогда - так расстроилась, что практически потускнела. Она грустно кивнула и пролепетала.. повторила за ним его же слова.
Она расстроилась.  Ее желание не было исполнено. Себастьян еле сдержал себя, чтобы не броситься за ней с громким криком - да, давай заведем ребенка - двоих, троих, пятерых, мы найдем решение, мы справимся, мы сделаем так, как ты хочешь, потому что нет ничего важнее твоих желаний.
Это было бы не только глупым и импульсивным поступком - это было бы еще и неразумно. Потому как Лилит не знала всего, что повергло Снейка ответить отказом - у него в жизни действительно были сложности - и втягивать сюда несмышленого ребенка... нет, это было бы ошибкой.
Но..
Но разве Лилит способна на такое? Разве она может одной левой уничтожить его к ней доверие - нет, определенно, нет. Сотни раз - нет.
Лилит была слишком... честной?
Себастьян находил это нерациональным, но ничего не мог с этим поделать - к тому же, это было приятно. Откровенность, обезоруживающая откровенность, которой Лилит владела в совершенстве - она была привлекательна. Пусть, и довольно пугающа.
И она выдавала витиеватые формулировки, когда смущалась - она вправду волновалась тогда.
Но, что тогда?
Ошибка? Погрешность? Их невнимательность? Некачественная защита? Что?
Взгляд упал на красный крест, висевший над козырьком дома.
Вот и проверим.
Быть может - это только моя ошибка.
Он зашел в квартиру так тихо, как только мог. Он скользнул к двери ванной комнаты и прислушался - Лилит все еще была там.
Он открыл окно на кухне, чтобы избавится от запаха и вернулся к уборной - никаких: "Как ты, дорогая" - что за пошлость.
Он просто опустился на пол у стены, вертя в руках коробочку с тестом на беременность.
Дверь отворилась. Себастьян поднял голову и немного кривовато улыбнулся.
- Ну, что, моя вероятно беременная жена, будем проверять, станем ли мы счастливыми родителями, или ты просто отравилась?
Он мягко поднялся, коснулся губами ее лба и убрал прядь с лица. Коробочка во второй руке жгла кожу, но он не был намерен отступать. Он притянул Лилит к себе и повертел коробочку перед глазами обоих.
Ну что, пан или пропал.
Что есть что, Себастьян все еще не решил.

+3

8

Две недели спустя.

Лилит успела приготовить завтрак, проводить Себастьяна(предварительно поймав его чуть ли не за шиворот, одной ногой через порог, чтобы покормить), собраться на учебу и, толкаясь в переполненном утреннем автобусе, поехать на лекции. Курс по анатомии был длинным, поэтому, он всё ещё шел.
С самого момента, как она открыла глаза, её слегка мутило, но женщина не обратила на это внимания. 
Первый колокольчик звякнул в голове сейчас, когда автобус качнулся, грузно поворачиваясь и в сторону Лилит нечаянно повело полную женщину в ярком одеянии и широкополой шляпе, с ног до головы облитую сладкими духами. 
В голове - тревожный колокольчик. В глотке - напряженный спазм, с ощутимым подскакиванием пищевода вверх. Сама-то не поела...
Хорошо. И хорошо, что есть вещи, которые, временами выборочное восприятие Себастьяна, изволит не замечать, выпуская из анализа. Всё было бы многим хуже, покойся в её желудке даже небольшой кусочек еды.
В полном автобусе...полной женщине стало душно и она, закатив глаза, цокнцув языком, страдальчески охая, замахала ладонью себе в лицо. Омерзительная сладость забралась в нос, заставив немного согнуться.
- Девушка вам плохо? - заметила какая-то старуха: - Девочка сейчас в обморок упадет...
Её заботливо посадили у открытого окна и в стекле, слегка отражавшем лицо, нельзя было не заметить нездоровую бледность, почти с зелена. 
Стало лучше. 
Около аудитории, не успевший позавтракать однокурсник уплетал какой-то фастфуд и запах, добравшийся до обонятельных центров, вновь заставил тяжело сглотнуть, абсолютно не от голода.
"Задержка, задержка, задержка" - набатом стучало в голове.
Себастьян меня убьет. 
Войдя в женскую уборную, Лилит на полную мощность вывернув исключительно холодную воду, побросала пару-тройку пригоршен себе в лицо, дождавшись, пока поток станет ледяным.
Подняла голову, хмыкнув своему блеклому и невеселому отражению в зеркале. Необъяснимо хотелось сделать сразу несколько вещей - расколотить зеркало, разрыдаться, немедленно запрыгать от радости, пройтись колесом и ступорозно свернуться калачиком на постели.

Три месяца назад.

You are so beautiful. 
To me.

В голове у Лилит небольшими красно-оранжевыми смерчами взвивались различные словосочетания, со словом "beautiful", но она бы не озвучила этих мыслей.
Ты такой красивый, для меня.
Есть ли шанс вообще хоть однажды назвать его красивым, не наткнувшись при этом, самое малое на скептическое: "Спасибо тебе за эту милую неправду, конечно, но больше так не говори". 
Лилит уже слишком давно знала(частично благодаря своей интуиции и проницательности в некоторых, особенно относящихся к спектру эмоций вещах, частично потому, что временами этого трудно было не заметить), его пренебрежительное отношение к самому себе, оно стояло перед глазами как разложенный китайский веер. И нет, он не повторял как мантру: "я урод, я урод, я урод", но...это было видно.
Не то, что он урод, а то, как неоспоримо считает себя таковым. 
Мать считала так же.
Статуар считал так же. 
Добрая половина сперва школы, затем универа, а теперь, вероятно и кафедры(второй половине было глубоко плевать, как плевать друг на друга и всё остальное, как минимум нескольким миллиардам людей на планете) была солидарна как с самим Себастьяном, так и с Джеком, с матушкой Лилит. Любая социальная среда стремилась либо вытолкать Снейка на поверхность, как облезший, старый, кривой поплавок, либо утолкать его на дно, под самый ил, чтобы ниже некуда.
Но Лилит была готова играть эту партию.  Это мой поплавок, чертовы пираньи.
Ей было далеко до Белль, но и Себастьяну было далеко до Чудовища. Ей было далеко до Эсмеральды, но и Себастьян не был Горбуном из Нотр-Дам де Пари, чего бы он там себе не выдумал. По крайней мере, так считала его новоприобретенная супруга.
Она была готова самолично растерзать на клочки всех, кто придумал эталон красоты. Слово эталон. Слово красота.
Миллионы людей на Земле кончают с собой из-за того, что не соответствуют каким-то эфемерным стандартам.
Справедливости ради, изъяны внешние, как правило, компенсируются внутренними достоинствами, эта мораль заложена в фундамент многих сказок, притч, легенд. Проблема состояла в том, что агрессивная по отношению с Себастьяну среда, считала, что у него нет ни внутренних, ни наружных причин для питания к нему любви.
Ни одной. Крошечной, полупризрачной, завалящей.
- Первая брачная ночь. Должна проходить на брачном ложе.
Она охнула, заливисто засмеялась, слегка запрокинув голову, крепко обвив руками его шею, как только ощутила невесомый отрыв от пола.
- Умоляю, без лекций…
Дождавшись, когда под лопатками и спиной окажется прохладная ткань постели, пока ещё прохладная и пока ещё...безликой постели, как полагается не разделенной на двоих - Лилит приподнялась на локтях, продолжая с любопытством наблюдать за Себастьяном. Согнув одну ногу в колене и слегка прокачивая ею. Ухмыльнулась, отвлекаясь на то, чтобы притянуть эту самую ногу к животу и начать стягивать чулок.
Медленно. Эротично.
Бросая в него стрелы с озорным, изумрудным, блестящим оперением из-под ресниц.

Настоящее время.

Она не досидела до конца даже первую пару. Найдя декана и объяснив, так мол и так(а заодно, на всякий пожарный, выяснив, каким образом прерывается и восстанавливается обучение на случай беременности), Лилит вернулась домой. Как только входная дверь закрылась за спиной - вспомнила, что хотела купить тест по пути. Миновав как минимум три аптеки... 
Балда.
Сползла по стенке прямо в прихожей, размазывая по щекам слезы. 
На часах не сравнялся ещё даже полдень. 
"Отлично, теперь я буду месяца три, о кошмар, если не больше, рыдать по поводу и без...вдруг...оно случилось и это... правда то, что я думаю!". 
"Но я же хотела...".
"А он не хотел".
"Он хотел, просто..."
"А если он предложит тебе аборт?"
"Не предложит...". 
По венам растекся парализующий ужас. Лилит знала, что это беспочвенное чувство, подгоняемое искореженным гормональным фоном(скорее всего!) и страхом. Себастьян, с его-то отточенной логикой, ну что он может подумать, забеременей она через две(!) недели после разговора, пришедшего к разумному итогу ожидания. Поставь ребенка на паузу...
Да я бы...
Но он.
Кое-как успокоив себя через пару часов, обнаружила дикое желание поесть. Не просто поесть - опустошить весь холодильник, как Робин Бобин Барабек, скушал сорок человек. И корову и быка. И кривого мясника. И телегу, и дугу, и метлу, и кочергу. Скушал церковь, скушал дом и кузницу с кузнецом...
Приготовить на ужин картошку с луком было плохой идеей, но Лилит поняла это, только уже двадцать минут сидя в обнимку с белым другом, планомерно прощаясь с плотным обедом.
Преходящие слёзы не прекращались и она искренне надеялась, что испытываемый по поводу реакции Себастьяна стресс, занимает хотя бы половину причины этой сырости.
Она не услышала как он пришел, занятая иными вещами, зато услышала как он ушёл. Из уголков глаз опять побежало и Лилит прокляла содержащийся в человеке процент воды. 

- Ну, что, моя вероятно беременная жена, будем проверять, станем ли мы счастливыми родителями, или ты просто отравилась?
Занавесившись волосами, коротко показалась на пороге ванной, бесцеремонно вывернувшись из рук, схапав тест и опять закрывая перед носом Себастьяна дверь.
Это было грубо.
Я знаю.
Он поцеловал тебя в лоб, он переживает.
Я знаю.
Ты ведешь себя как капризная эгоистичная сучка.
Я веду себя как беременная сучка.
Нет никакой разницы.
Через время, дверь опять отворилась и Лилит медленно вышла из ванной, судорожно стискивая тест в пальцах. Она, как и ранее, держала голову низко опущенной, молча протянув результат мужу.
Две полоски. Довольно четкие, чтобы быть ошибкой.
- Я думаю, недели две. Понятное дело, на днях поеду в консультацию, запишусь к врачу, встану на учет. Кхм...
Осеклась, по-прежнему напряженно отводя глаза, прислонившись к стене и внутренне перемалывая мысли про то, что Себастьян не сможет обрадоваться. Ведь он просил, он объяснял, он говорил. Всё по полочкам разложил.
И тут.

+1

9

Три месяца назад.

Знаете, некоторые вещи выбивают из колеи. Если колея заезженная, с крупными бороздками, как от трактора, к примеру, или другого тяжеловоза, то сойти с нее сложно. Если это лыжня, по которой до тебя проехали сотни две лыжников - то ты можешь сойти с нее сам - совершенно бесцеремонно сломав снежные бортики. Если это водяные стоки, что со временем обросли каменной облицовкой - дело уже сложнее. Тогда требуется сильный водяной напор, чтобы внешняя канализация вышла из берегов. Если это рельсы - здесь вообще без дилеммы вагоновожатого не разобраться.
А если перед тобой изящная ножка в белом, полупрозрачном кружевном чулке на подвязках...
Я полагаю, Вы поняли.
Себастьян вылетел с трассы, будто вездесущая Аннушка со своим маслом добралась и до спальни Снейков. Поделать с этим было ничего нельзя.
Себастьян смотрел на движущуюся точку, в роли которой выступала пяточка,и чувствовал себя кроликом. Учитывая, что обычно он исполнял драматическую роль удава, или гадюки, или прочих представителей змеиного семейства, для него было более чем странно поменять гладкую чешую на пушистый мех.
Или пушистый взгляд. Бывают пушистые взгляды?
Себастьян читал о затуманенных взглядах, о расширенных и суженных зрачках. Ни склера, ни яблоко, ни даже колбочки с трубочками, пусть даже пустившись в пляс, не смогут сделать глаза пушистыми - только ресницы на это способны.
Ресницы подвели.
Вернее. Чулки выиграли партию всухую.
По большому счету, Себастьян никогда не задумывался о женских ногах. Или пальцах, или коленях, или тех же чулках. Он был человеком, если не строгих взглядов, то весьма и весьма... приземленных.
Он не размышлял о ее божественных кудрях, не мечтал об изгибе поясницы и не глядел завороженно на линию губ.
Он не был достаточно внимательным.
Но чулки...
Но руки, стягивающие эти чулки, но пальцы, на одном из которых демонстративно блестит кольцо. Но...
Себастьян сдался.
Какие бы игры не стоило вести, он не умел в них играть. Покер - блеф, всего лишь математика, шахматы, прочие особенности досуга человека не коммуникабельного - все это было просто.
С играми социальными - все сложнее.
Но Себастьян Снейк себя трусом не считал.
Он не понимал, почему он все же был удостоен чести все это лицезреть, но он был ее удостоен и не собирался упускать ни капли. Ни пенни, ни минуты.
Обтянутое черной тканью колено чуть прогнуло под себя кровать. Лодыжка была вовремя схвачена - стоять, Лилит Снейк - мое.
Чулок-провокатор был отброшен в сторону, длинные пальцы массировали ступню.
Если она может сводить его с ума собой, он может попробовать сделать это касаниями.
Теми самыми, за которых полцарства в придачу.
У Себастьяна не было половины царства, но у него прямо перед глазами были аккуратные пальчики ног. Он хищно сощурился и выдал ответный ход.
Горячие губы коснулись подушечки - пытка началась.

Настоящее время.

Себастьян был достаточно тактичен, чтобы не закрывать глаза, но достаточно взвинчен, чтобы забыть о том, что он тактичен.
И вообще-то Себастьян не был тактичен - он только по возможности оберегал чувства Лилит - те, которых он не понимал.
То есть, почти все.
Хм.
Ребенок.
На этом вопросе воображение обычно буксовало.
Себастьян ненавидел детей.
Особенно лет с десяти до восемнадцати.
Впрочем, будем честны, после восемнадцати тоже. Себастьян вообще к людям не очень душевно относился.
Кроме Лилит.
Но ребенок.
Он был... Снейк пытался подобрать самое подходящее слово. Испуган? Именно. Щекотка под ребрами - привычная, но на этот раз скорее приятная. Это странно. Он никогда не ощущал испуг приятным.
Словно что-то давало ему.. стабильность? Надежду? Будущее? Что это?
Абсурд. Себастьян был в полном замешательстве. Он действительно не знал, что происходит и как со всем этим работать. Как это принимать?
Впрочем, лучше подумать об этом позже - сумбур в мыслях не мог принести ничего хорошего - сейчас требовалось утешить супругу.
- Немного не так, Лилит. Мы поедем, - мягко исправил Себастьян и притянул жену к себе. У него внутри бушевал смерч - до тайфуна не дотягивал, но небольшое локальное цунами вполне мог организовать.
Он никогда не хотел детей. Он не думал о детях, не мечтал, у него не было ни одного повода их заводить - а если не было причины, то зачем?
С того самого момента, как он стоя на одном колене и, едва не клацая зубами от волнения, сделал Лилит предложение, он понимал, что рано или поздно по дому забегают чужие ножки. Чужие детские ножки.
Но Снейк думал, что у него еще есть время до этого драматического момента - хотя бы пара лет.
Пара лет без угроз и катастроф, пара лет, свыкнуться и придумать план. У не было пары лет - у него было восемь месяцев и чуть больше двух недель. Или меньше.
Одним словом - восемь месяцев.
Немало...
Катастрофически мало.
Себастьян отлично умел лгать, недоговаривать и совершать прочую совершенно бессмысленную деятельность.
Но не сейчас.
Он погладил жену по голове. Ничего более уместного он не нашел.
Если он скажет, что это не запланировано, но все равно хорошо - Лилит начнет собирать чемоданы. Что говорить... Себастьян не знал.
- Лилит, - тихо, на ухо, - забудь, что я сказал тогда. Это не имеет никакого значения. У нас будет сын... Или дочь - не важно. Я,  - он прикрыл глаза, немного отстранился и приподнял ее голову за подбородок. - Не предполагал, что это случится так быстро - я не буду лгать, но.. - он задержал дыхание, вглядываясь в ее глаза, и, на выдохе, - это все равно..., - он никак не мог подобрать слово, - ... счастье?
Сердце билось, как бешеное - оно само никак не могло понять, что чувствует его странный хозяин.
Хозяин закусил губу и неловко улыбнулся.
- Ты ведь так этого хотела, а я.. я уверен, что у ме.. у нас все получится.

+2

10

Лиха не ведала, глаз от беды не прятала. 
Быть тебе, девица, нашей – сама виноватая!

Над поляною хмарь –
Там змеиный ждет царь,

За него ты просватана. 

Удержи меня,
На шелкову постель уложи меня.

Ты ласкай меня,
За водой одну не пускай меня.

Зелье змеиное отыскать не сумею я, 
Золото глаз на тебя поднять не посмею я. 

Чешуею загар – 
Мне в осеннюю гарь... 

Уходить вслед за змеями. 

Пылью под пологом голос мне полоза слышится,
Полные голода очи-золото в пол-лица.

Он зовет меня вниз: 
"Родная, спустись, 

Обниму в тридцать три кольца!"

Удержи меня,
На шелкову постель уложи меня. (с)

Мельница - "Невеста полоза".

Три месяца назад.

У таких ночей нет скорости. У таких ночей нет спидометра. У таких ночей нет хронометра. У таких ночей нет ничего для измерения времени, расстояния, площади, высоты, длины, ширины, объема. Что ещё можно измерять?
Зато у таких ночей есть термометры. Температура - бывает всегда, она неумолимо ползет, тоненькой, подкрашенной, алой вертикальной ленточкой, с содержанием ртути, вверх, упираясь в наивысшую точку шкалы, а затем заставляя треснуть стекло, не выдержав перегрева.
Становилось жарко.
Сердце занималось тем, что планомерно увеличивало силу и частоту ударов, заодно безбожно круша ровный ритм. Очень скоро в комнате, на какое-то время, не останется ничего, кроме перемешанного стука сердец, играющих друг с другом в салочки.
И только потом придет влажность втянутого, сквозь закушенную губу, воздуха.
Хриплость неровного выдоха.
Немота затаенного дыхания. 
Тягучесть протяжного стона.
Стона.
Клокотание и кипение задержанного в горле крика.
Будет ли Лилит кричать, выражая тем самым всё, чего Себастьян не понимал так долго, невольно слушая за перегородками картонных стен и ненавидя человеческую физиологию за то, что она не дает нормально учиться. О, она не знала. Едва ли супругу придутся по душе - крики, даже в собственной постели. Или всё-таки?.
Лилит по-кошачьи улыбнулась, когда Себастьян цепко, словно ястреб, захватил в плен её лодыжку. Это ваш трофей, мистер Снейк, я и не думала оспаривать такой факт. Любопытство расцветало в изумрудном омуте пышным каштаном. Нога, вот с чего он решил начать?
Периферия человеческого тела.
Любопытно.
Когда наступило время, после которого Лилит поняла, что заглядывается на эти пальцы?. Ему бы в пианисты. Впрочем, химики тоже хорошо. Химик. В честь какой реакции они назовут эту ночь?
Реакция Бриггса-Раушера.
Шизофреническая автоколебательная взбрендившая смесь, которая постоянно будет менять свой цвет с желтого на голубой и обратно. 
Сгорание дихромата аммония, в результате которого образуется миниатюрный вулкан. 
Ну а что будет, если смешать два вышеупомянутых химических вещества и поджечь их? 
Кипельно-красный огонь в центре, от которого вьются цилиндрические, змеистые огненные ленты, причудливо изгибаясь.
А, может быть, "Огненная метель"?
Аммиак и оксид хрома. 
Первый пример вылетел из головы, как пробка хорошенько взболтанной бутылки игристого вина - когда пальцы Себастьяна принялись массировать кожу...
Последний пример - когда до подушечки пальца дотронулись пламенные губы.
Не выдержав, Лилит тихо ахнула, откинувшись на постель и ярко чувствуя скачущие прямо по сети кровеносных сосудов искорки. Эти трассирующие пули метили прямиком в сердце, которое как раз раздулось до размеров такой цели, в которую не попадет только слепой.
Приятно?
Слабо сказано. Лилит обратилась в клавиши, кнопки, струны, мундштук флейты. 
Эта виолончель принадлежит тебе одному, Себастьян Снейк.
Эта арфа с биометрическим управлением.
Это скрипка Страдивари.

Настоящее время.

- Немного не так, Лилит. Мы поедем.
Она не поняла сперва, не расслышала, что он сказал - мешалась гулкая, звенящая, перепуганная, пережатая тисками пустота. Чуть не уперлась ладонями в грудь, чтобы опять оттолкнуться и упрямо вывернуться, как поставленный в угол ребенок.
Ребенок.
Всё снова возвращается к нему.
Барьерный жест стих, ещё не начавшись, потому что по тонкой арельефной резьбе наконец дошли истинные слова Себастьяна.
Мы поедем.
Мы.
- Себ...
Ладони разжались, раскрылись, скользнули ему на бока, с доверчивой и отважной готовностью. Жена ткнулась лицом в грудь мужа, уже ровнее вдыхая его запах. Провел по волосам. И ещё раз и ещё. Откуда в нем столько пуховой ласки для неё?
"Дура. Как я могла поставить его и аборт в одно предложение. Ну, не идиотка ли. Сущая. А может, мне можно, хоть немножко?. Буйство гормонов, как индийский фестиваль красок. Не-а. Бешенство беременных это некрасиво. Логично, но некрасиво. Он любит логику. А психованных девушек в интересном положении? Девушек - нет. Точно. Меня - да".
- Лилит. забудь, что я сказал тогда. Это не имеет никакого значения. У нас будет сын... Или дочь - не важно. Я, - она впилась в его лицо окнами на всю катушку распахнутых век: - Не предполагал, что это случится так быстро - я не буду лгать, но...это все равно...... счастье? 
Счастье. Вот как он сказал.
- Счастье... - пришлось снова быть калькой, воровато копирующей слова, потому что вымолвить что-то своё, во-первых, было сложно, во-вторых, в груди ещё не утих необъяснимый полупанический приступ, нужно ещё пару секунд и вот: - Да! Это счастье, ты даже не знаешь, какое это счастье...
Воображаемый луч вполне реального внутреннего солнца озарил фисташковые залы вспыхнувших глаз, превращая их оттенок в травянисто-оливковый, делая цветоизмещение бездонным, преобразуя в счастливый водоворот. 
Мысли о том, что она станет мамой, надежно углублялись, укрепляя фундамент вековым цементом, превращая уже почти в реальность, серьезный всесторонний факт.
Страх оскудел, делаясь обрубленной половинкой точки.
- Ты ведь так этого хотела, а я.. я уверен, что у ме.. у нас все получится.
- Получится, получится, получится!
Лилит серебристо-звонко, переливчато засмеялась, вихрем отскочив от него на пару шагов и рывком поднимая руки вверх, как штандарт. Покружилась на месте.
- Получится, получится, получится!
И ещё одна задорно описанная около своей оси окружность. В голову и шею ударил жар. Скулы Лилит заалели, глаза переполнялись пламенно-платиновым сиянием, точно там, за сетчаткой ожил феникс, или жар-птица. Голову закружило, на висках расцвела мелкоточечная роса.
Снова изо всех сил прижавшись к Себастьяну, она выдохнула:
- Не бойся. В голову дало. Со мной всё хорошо. Не считая попеременный променад к фаянсовому другу...

+2

11

Около месяца спустя.

Пустота. Тишина и пустота собственной квартиры – пугает больше всего. Потому как в квартире обязан быть гвалт. Обязаны лезть друг к другу обитатели, запрыгивать на колени коты, а в углу будет хмуриться обязательно недовольный чем-то отец семейства. У него будут очки-половинки и борода. И у одной из кошек тоже будут очки – для симметрии. И обязательно есть какой-нибудь троюродный дядя, который изредка наведывается в гости, чтобы побурчать, отдать должное, задрать высоко нос и ретироваться восвояси. Еще есть забавная тетушка, помешанная на футболе и смешной коротышка-дядюшка. У него огромные уши и он крайне добродушно рассказывает детям сказки. А вот мать… мать семейства рисуется плохо.
Вероятно потому, что крайне волнующийся за нее Себастьян сейчас старательно упражнялся в «ведении себя прилично». На занятиях для молодых пар, куда Себастьян идти категорически не хотел, но все же совершил разведку боем, ему выдали длинный вербальный список того, какой он отвратительный человек. И отцом будет соответствующим.
Не особо профессиональная особа ему попалась. Лучше бы не ходил.
Но первым пунктом в странных правилах шло виденье семьи. И ему ничего кроме утомительных посиделок у камина в голову ничего не приходило. И матери там не было.
Тревожность зашкаливала. Тишина в квартире с беременной женщиной, так же как и в квартире, полной детей, была подозрительна, и Снейк чувствовал себя так, что ему не лишним было бы принять несколько пластин успокоительного. Или сразу, чтоб наповал, какие-нибудь радикальные. И чтоб никакого дофамина, никакого норадреналина – одни круги перед глазами.
Беременность была воистину адом. Он не представлял, как чувствовала себя Лилит, но ему казалось, что эмоциональный диапазон, который и так у его супруги был немалым, расширился втрое. А еще у нее повысилось либидо, аппетит и вкусовые пристрастия испытали просто масштабную деформацию.
Она не рыдала по поводу мертвых голубей на дороге – по крайней мере, при нем, но исправно поглощала нутеллу с солеными огурцами, и Себастьяну, глядевшему на все это чудо, казалось, что он в этой жизни не понимает гораздо больше, чем думал раньше.
Например, он представления не имел, сколько сил и времени необходимо, чтобы убедить собственную жену в том, что она все также привлекательна – более того, он даже не знал, что способен на подобное. Он искренне считал себя человеком, способным хоть в три утра объяснить принципы перехода электронов по орбиталям, но вот сделать так, чтобы человек это понял, он не мог. Он был уверен, что любые слова о его чувствах – это тема запретная, и он сможет выдать нечто, похожее на «я люблю тебя» только под угрозой пыток. Или смертной казни. И то – не его.
Но нет – все оказалось гораздо проще. Едва Лилит глядела в зеркало и на ее лицо наползало нечто, похожее на недовольство, Себастьян собирал свою волю в кулак – Лилит – это святое. Беременная Лилит – святое вдвойне, втройне, в сотни раз. Она никогда не была и, он предполагал, не будет столь уязвима как сейчас. А эта упорная женщина еще и продолжила обучение. Снейк полностью ее поддерживал, но внутри изумлялся. Как, как она это делает?
Она продолжала делать их жилище обитаемым, она продолжала штудировать анатомию, и из кухни нередко слышались нелестные эпитеты в сторону двенадцатиперстной кишки и таинственного моста. Мост звучал то ли как вервольфов, то ли как вальпургин, и вызывал у Снейка суеверный ужас. В первый раз он предположил, что это такое изящное ругательство, но нет – мост оказался вполне себе анатомическим.  Никаких связей с мистическим миром суеверных ужасов он не имел.
Печатное слово говорило, что женщины во время беременности расцветают. Куда расцветать Лилит дальше, Снейк не знал, но даже он не мог не заметить огромные синяки под глазами и систематически трясущиеся руки. После того, как Лилит уронила утром керамическую тарелку на пол, Себастьян забил тревогу. Он влетел в кухню, едва успев избавится от ментоловой пены во рту – зубную пасту он варил сам, и, чтобы она не отдавала мерзким лечебным привкусом, на время беременности он добавлял туда ментола – вреда никакого, а рецепторы все благополучно обмануты и лежат в глубоком обмороке.
Лилит стояла, опершись о стол руками и по ее щекам можно было отследить траекторию соленой жидкости. На бледных щеках еще ярче виднелись веснушки, а под ногами расплывалась лужа так и не приготовленных блинчиков.
- Мы едем к врачу. И ничего не хочу слышать, - и, на случай ее активных протестов добавил. – Если откажешься – повезу прямо в пижаме.

31 июля, 19 лет назад.

Это было чуть более, чем невыносимо. Это было сравнимо.. ни с чем это было не сравнить.
Не потому что у Себастьяна недоставало слов - нет, слов у него лексиконе всегда было более, чем достаточно. Просто он никогда не мог, не умел, не старался научиться выражать то, что можно только почувствовать.
Почему в ходу у поэтов всегда так много метафор - они могут говорить на языке цветов, а могут шуршать обертками т шоколадных конфет. Они могут петь романсы и старательно страдать о несчастливой любви - и у них в голове будут взрываться пузырьки шампанского. Потому что больше там нечему взрываться.
Себастьян Снейк не был поэтом
Себастьяян Снейк даже хорошим человеком себя не считал. Себастьян Снейк был угрюмым и озлобленным типом, он не любил людей,и никак это не скрывал от самих представителей человеческой расы - на его лице была словно из гранита высечена маска презрения. Он смотрел на их безнадежное и слабое шевеление свысока - потому что сам он слабости не признавал. Он был умен - это было сложно отрицать, но он и это мог с легкостью опровергнуть - он был недостаточно умен - как Вам такое? Он плевал на окружающих, потому как знал - они им не заинтересуются. Ни за что и никогда.
Кроме Лилит.
На Лилит Снейк - теперь уже Снейк - его структурированная теория выдавала ошибку. За что? Почему? Почему, черт возьми?
Он не видел в себе ничего, что могло бы заставить такую женщину, как Лилит Снейк - теперь уже Снейк - не то, что выйти за него, даже просто посмотреть.
Как можно увидеть того, кто все время в тени, как можно оценить того, кто не попадается н глаза? Как можно... как можно полюбить Себастьяна Снейка?
Ответ на этот вопрос он не нашел - но, будучи все же умным достаточно, решил не углубляться. Он просто нырнул с головой в ту лаву, которую обещала жизнь на вулкане с его будущей женой, он просто добровольно положил свою голову в прорехи гильотины.
Потому то никто и никогда не заставит его поверить в то, что эта затея может закончится чем-то хорошим. Сомнений на счет того, что затея закончится, у него. Безусловно, не было. Рано или поздно Лилит прозреет. Рано или поздно она исчезнет из его жизни - потому что так правильно.
Так логично.
Именно так.
Но пока в его рука были ее ноги, пока он мог видеть белые кружева там, куда заказан взор посторонним, пока он мог вдыхать запах ее волос - он был спокоен, так как может быть спокоен только крайне тревожный человек - совершенно не спокоен.
Но сегодня - сейчас - она была - станет - его женой. И это не оспорить даже его легендарной мнительности.
Только вот.. только вот что делать дальше Себастьян не представлял. Какие пассы нужно исполнять и в какой последовательности - он начал слишком быстро - оставалось только уповать на удачу. И собственную уместность.

+2

12

В плотном облаке пыли 
Под названием город, 

Как пораженные громом, 
Мы стояли напротив. 

И я дала тебе руку. 
Я подала тебе знак. 

Здесь можно дышать, 
Лишь дыхание задержав. (с)

Около месяца спустя.

Лилит стала привыкать останавливаться у витрин с детской одеждой, колясками, невысокими трехколесными велосипедами.
Лилит стала привыкать гулять по отделам игрушек. Лилит стала привыкать иногда садиться на постель, чтобы расстояние между ею и Себастьяном оказалось таким, дабы хватило для ещё одного места, ещё одного. Лилит замирала, представляя как Снейк катает на плечах ребенка.
Пока ещё бесполого - то мальчика, то девочку.
Как он смеется, подбрасывая его/её вверх. 
Ты будешь отличным отцом, Себастьян Снейк.
Моей веры в это - достаточно. 
Лилит мечтала о том, как они будут устраивать маленькие тихие пикники на травяной лужайке. Купят большой дом и тот наполнится светом на все времена. 
Она выберет для детской самые красивые во всем мире обои, потому что в интерьере муж разбирается примерно как известное животное, в известных же оранжевых апельсинах. Он может искренне не понять, почему предложение Ригель поклеить те, черные, ну с танцующими скелетиками - неуместно и вынуждает супругу ворчать.
Лилит украдкой запихивала себе под свитер подушку, крутясь перед зеркалом.
Лилит еле держалась, чтобы не посмотреть хоть один документальный фильм про роды. Себастьян превратился в сущее укрепление заботы и она втройне не понимала, почему...и почему все окружающие считают, что он будет плохим отцом. Или что, функция оберегания работает у этого человека лишь по отношению к жене. Избирательно же, однако.
Упрямство - с рождения зацементированное в характере, скрепилось титановыми пластинами, толщиной с кулак и шириной как бетонная плита. Лилит ничего не хотела знать.
Единственное, что успешно могло выбить её из колеи - мать.
Сообща решили, что во время беременности, лучше свести визиты домой на минимум. Миссис Снейк и не горела желанием ехать. Только по папе очень скучала. Несмотря на то, что он забегал почти каждый день, днем в основном, не успевая застать Себастьяна.
И сейчас, стоя на кухне и собираясь печь блинчики, она вдруг резко вспомнила об этом.
- Мы едем к врачу. И ничего не хочу слышать. Если откажешься – повезу прямо в пижаме.
- Себ...ну, почему она такая.
Вытерев тыльной стороной дрожащей руки слезы со щек, Лилит наклонилась вперед сильнее, закрыв глаза. Она была уверена в том, что ему понятно "кто". Ему понятно "какая". И лишь "почему" риторически зависло в воздухе, разделенное на двоих.
Она хотела чтобы это было: "МАМА, Я БЕРЕМЕННА!"
"ГОСПОДИ, РОДНАЯ, ДОЧЕНЬКА, Я СТАНУ БАБУШКОЙ!". 
Она уже знала, как это было: "Мама, я беременна".
Короткие гудки в трубке.
Глубоко вздохнув, наконец уложила в голове смысл того, что произнес Себастьян.
- К врачу...я не хочу сейчас.
Поджала губы. Помолчала. Подумала.
- А мы сможем заехать к папе?

31 июля, 19 лет назад. 

Лилит превратилась не только в тонкий инструмент, но и в высокочувствительный, восприимчивый эхолокатор, с обширным диапазоном частот. Она была ажурной бело-серебряной паутиной, принимающей малейшее шевеление воздуха за несколько секунд до того, как оно произойдет и даже до того, как зародится.
У неё по всему телу извечно посажены вибриссы эмоционального осязания. Пальцы Себастьяна, по-прежнему, не двигались куда-то от её ног и это было несомненно хорошо, но массаж ступней, длящийся до утра, здесь никто не заказывал.
"Знали глазки что покупали, теперь ешьте, хоть повылазьте!" - черство гаркнул в голове маменькин голосок. С тех самых пор, как они объявили о намерении пожениться, Лилит выслушала от Офелии столько шуточек про мужское половое бессилие и сальных отвратительных намеков, сколько уважаемым представителям старшего поколения и знать-то не положено.
Уважаемые представители старшего поколения должны краснеть, стесняться и заниматься этим исключительно раз в неделю, в миссионерской позе, под одеялом, обязательно без света и тихо, отдавая супружеский долг.
А уж заговаривать о сексе...делая сие действо предметом неуместных дурацких шуточек - да поберегите же от того беса ваши ребра и седые бороды-то.
Как хочет Себастьян, при этом не ляпнуть бы - боже, да никак, никак он не хочет, он отрешен от плотского, как аскетичный отшельник - Лилит не знала. Никак не хочет?
Ну, это мы ещё посмотрим, если ты осмелился жениться на Лилит Ифан.
- Себастьян, - шепотом позвала Лилит и пошевелила пальцами на ноге, снова приподнявшись и с интересом глядя на него, чуть склонив голову набок: - Я состою не из одних ног.
Она уперлась ладонями в постель, перемещаясь ближе к изголовью кровати и согнула вышеназванные ноги в коленях, подтягивая их к животу.
Ухватила Себастьяна за руку, вновь потянув к себе. Дождавшись, пока муж полностью залезет на постель, Лилит оказалась на коленях, а после порывом приблизилась, обнимая за шею.
Если бы она знала, что Себастьян считает такое начало быстрым, изумление пришлось бы маскировать, примерно как ядерный реактор в чистом бескрайнем поле. Она начинала по-разному, иногда даже едва раздевшись. Но. Сейчас совершенно не время думать об иных началах, как уже было веско оговорено. Воздух продолжал плавится, зачем-то приобретая яблочно-медовый вкус, с налетом корицы. Кажется, Себастьян не любит очень острых вкусовых ощущений, либо она неправильно это помнит.
При мысли об острых ощущениях всё тело прошила единая электрическая вспышка, заставившая прижаться к телу напротив сильнее. Чтобы грудью к груди и животом к животу. Теплые пальцы отвели волосы с его шеи, Лилит поцеловала около кромки роста волос.
Над этими волосами всегда издевались.
Над этими острыми плечами всегда издевались. 
Над этими торчащими ключицами всегда издевались.
Нам этим... если вот так пробежаться пальцами по позвоночнику к пояснице от шеи, там найдется местечко, благодаря которому осанка Снейка давно растеряла ровность...и она пробежится, только не заострит, не замедлит скорости.
Потому что так надо. И дело вовсе не в её слепоте, о которой не кричит разве что каждая сорока, сидящая на ветке около дома. Пальцы Лилит погладили поясницу Себастьяна и улеглись ниже, на его ремень. В солнечном сплетении что-то напряглось, вызывая цепную реакцию мышц спины и плечевого пояса. Немедленно расслабить, иначе он всенепременно интерпретирует жест по-своему и эту ночь уже не спасти.
Как это вообще делается?
Почему никто не написал методичку про то, какие химические формулы надо начертать у себя на теле, чтобы...
Как сделать, чтобы он истерически не поднял свои дурацкие барьеры?.
Чтобы он не решил, что она сочла его девственником, несуразным ребенком, что всё это смешно. Похохочем и баиньки, зачем ещё что-то делать?
Когда мужчина - сжатая пружина, стянутая спираль, в пентаграмме CuCO3; карбонат меди, Ti(NO3)2O; оксид-динитрат титана, FeO(OH); метагидроксид железа; OF2 - дифторид кислорода.
Кислород.
Дышать.
Когда женщина, по его мнению - примерно шестьдесят килограмм мяса, двести шесть костей и зеленые искристые глаза.
Лилит выдохнула, терзая губами его плечо и шею, а руки перебрались вперед. Поддев безымянным и средним ремень, уверенно потянула на себя, второй рукой вытаскивая жесткий хлястик из петли. Потянула за высвобожденную полоску, слушая позвякивание пряжки.
Да, она умеет расстегивать ремни брюк наощупь, ничего не поделаешь.
Возможно, стоило бы сказать что-нибудь, но она опасалась, что это прозвучит уж слишком ободряюще.
Теперь пуговица.
Она не слишком частит?.
Пришлось отстраниться, взяв его лицо в свои руки и выискивая встречи глаз:
- Посмотри на меня...

Отредактировано Lily Potter (2016-09-23 17:34:09)

+1

13

31 июля, 19 лет назад.

Если Вы когда-нибудь наблюдали эротические картины, от которых поджимаются пальцы на ногах, Вы поймете, что чувствовал Себастьян.
Если Вам когда-нибудь любимая женщина расстегивала пряжку ремня, Вы поймете, что чувствовал Себастьян.
Если Вас когда-нибудь ударяло молнией, и вы это пережили, Вы поймете, что чувствовал Себастьян.
Если Вы когда-нибудь хотели одновременно быть и не быть здесь - в этот миг, в этот час, в эту секунду - Вы поймете, что чувствует Cебастьян.
Раньше он говорил, что утопится как только начнет чего-то не понимать. Поздно. Он уже слишком хорошо научился плавать.
Но понимать от этого лучше не стал.
Она говорила, что состоит не из одних ног, а его язык путешествовал по ее пальцам.
Она говорила, чтобы он посмотрел на нее, а он вместо этого атаковал ее губы.
Она целовала его в висок, а он чувствовал, как голову заполняет туман, и как медленно, но совершенно безвозвратно отключается когнитивный компонент его бытия.
Она щелкнула пряжкой его ремня, а он потянулся к застежке на ее белье.
Поздно, Себастьян Снейк. Поздно. Ты уже не успел утонуть - гореть тебе теперь в геенне огненной дj конца своих дней.
Себстьян не мог представить себе человека, который мог бы остаться равнодушным, когда каждая клетка его тела превратилась в эпицентр тактильной чувствительности. Когда каждый волосок поднял восстание против своего хозяина. Когда симпатическая и парасимпатическая системы дружно сошли с ума и закружились в румбе по сцене. Румба перетекала в танго, танго превращался в фокстрот.
Снейка предал даже собственный организм, который он контролировал без сбоев долгие десятилетия.
Последняя оборона пала - последняя ментальная оборона - и теперь можно было или тонуть, или наслаждаться плаваньем.
Потому что нет никого более открытого, чем хронический параноик, который опустил свои барьеры, чтобы сполна насладиться вкусом кожи.
Потому что нет никого безумнее, чем холодный ублюдок, который выпустил свой темперамент и толкнул свою женщину на простыни, нависая сверху - бляшка ремня холодила ее кожу на бедре.
А он начал с шеи.
Сначала в ход пошли пальцы - слабое давление - и по проложенным тропам за ними следуют губы.
Следом ямка между ключицами - и Снейк чувствует, как Лилит сглатывает.
И нет ничего более интимного.
Голова кружится, он стоит на коленях, опершись только на одну руку, и рука начинает затекать - а Себастьян все никак не может оторваться от крохотного кусочка кожи.
И в голове не единой мысли, кроме священного "Лилит".

Середина ноября. 19 лет назад.

- К папе, так к папе, - Себастьян согласно покивал, подбирая с пола осколки. С мистером Ифаном он был знаком только заочно, но раз Лилит нужен отец - кто он такой, чтобы ей отказывать. - Давай мы поедем к врачу, и позвоним папе, чтобы он тоже туда подъехал. А после уже встретимся с ним - где ты захочешь, хорошо? К твоей матери мы не поедем - даже думать о ней не будем, хорошо?
Себастьяна очень волновало состояние Лилит - это было пугающе. Пугающе как раз тем, что не понятно. Почему она так осунулась, почему она так много плачет, почему ее стерва-мать делает ей еще больнее?
Себастьян вызвал такси и они загрузились внутрь. На тонкие ручки было жалко смотреть. Лилит хотелось укутать в одеяло и оставить дома - в тепле, что еще нужно было сделать, чтобы успокоить, чтобы вернуть ей хотя бы подобие спокойствия?
Снейк сам был на нервах без продыха - ситуация на работе немного утряслась, но зато его лишили лицензии на проведение генетических экспериментов. Его! Какая к черту фармакология без генетики? Какая, к черту, органическая химия без генетики?
Ущербная, вот какая.
Но Снейк предпочитал не лезть на рожон сейчас, когда у него была на руках беременная жена - он связался с одной косметической компанией и разрабатывал им всяческую парфюмерию и прочие прелести декора, которые давали женщинам то, чего у них нет, и приукрашивали то, что есть.
Этого Себастьян тоже не понимал - ему обычно было плевать, что на ком надето, как накрашено и как пахнет - главное, чтобы не слишком ярко, не слишком резко и не очень отвлекающе - все остальное он фильтровал.
Кроме Лилит, опять же.
Но это совсем другая история.
Приемный покой встретил их обыденным запахом хлорки. Гинекологическое отделение было на втором этаже - у Снейка была прекрасная память.
- Вы по записи?
- Нет, мы с острыми жалобами.
Недовольное бурчание медсестры. Себастьян досчитал до десяти. И обратно - ссориться с персоналом он будет, когда рядом не окажется Лилит.
Накнец, она объяснила, куда им направится.
- Лилит? - ее состояние беспокоило все больше. - Идем?

+2

14

31 июля, 19 лет назад.

Заклинательница змей - она заклинательница змей.
Тонкое, извилистое, гибкое тело, всегда готовое к отравленному броску. Вместо ядовитых клыков, похожих на короткий стилет - пиалы с мышьяком, рассованные по карманам, тщательно закупоренная серная кислота, дрессированный едкий дым.
Оно поднимется, как кобры восстают из корзин, слушая мелодию дудочки, по повелению лишь только взгляда.
Вы когда-нибудь пытались приручить змею?
Змеи - хладнокровные, хитрые, скользкие, опасные и мстительные существа.
Не создания. Созданием была Ева, а Змей с Древа Познания был существом.
Создания - собаки, львы, теплокровые олени. Олени бьются рогами, как на дуэли. Зря что ли благородные.
Вы когда-нибудь видели, как сражаются змеи?
Лилит пожалела, что в комнате нет зеркала, пока жадно целовалась с Себастьяном.
Застежка на бюстгальтере оказалась разделенной и Лилит плавно повела плечами, заставляя бретельки съехать.
Ещё одну деталь одежды прочь.
Дальше было то, что хотелось немедля занести в анналы долговременной памяти, высечь на ментальных скрижалях - он толкает её на постель, леденя бедро прямоугольным кусочком металла. Лилит запрокинула голову, приподнимаясь на лопатках.
Она замечает, что Себастьян привычно фиксируется на одном действии. И ощущает себя на седьмом небе.
Выдох.
Всхлип. Вдох. Просьба:
- Ниже...
Точечки мурашек по коже. Себастьян сумеет рассмотреть их детально. Короткие волоски, приподнявшиеся над поверхностью тела.
Налившиеся, округлившиеся, затвердевшие соски. Приоткрытые створки губ. Пальцы, стиснувшие простынь.
Медленно разъехавшиеся в стороны колени.
Вскинутые руки.
Руки в волосах. Подушечки пальцев, массирующие затылок, ноготки, ведущие вдоль позвоночника по шее. Острые углы лопаток.
Огладить их.
Чуть впиться кончиками ногтей  - как сечение на тонком стволе камыша - моё.
Она хочет, чтобы Себастьян вздрогнул.
Она дышит прерывисто, в этот миг она на долю секунды помнит неписанный закон: когда Вы приручите змею Змея приручит Вас.

Середина ноября. 19 лет назад.

Себастьян отвезет её к папе. К горлу подкатила тошнота, не грозившая закончиться логическим финалом в этот раз - пока ещё, ничего не ела. А вот несостоявшиеся блинчики жаль...
Понимая, что вскоре разрыдается из-за почившей еды, Лилит нехотя отправилась переодеваться. Угроза отвезти в больницу, не снимая пижамы, являлась реальной. Сегодня в Лондоне было не так холодно(относительно, всё относительно, всё-таки ноябрь на дворе), но она надела шерстяную юбку и тонкий свитерок - последнее время всегда мерзла.
Себастьян сказал, что можно даже не думать о матери.
Себастьян очень переживает за неё.
Они уже ходили на пару плановых осмотров, уже брали анализы, уже как-то оценили начало беременности, и визита в больницу она не боялась. Почти. Несмотря на это, внутренне ощущала, что-то не то. Как неясные разводы на запотевшем стекле.
Её постоянно тянуло сидеть около окон, а Снейк ворчал, что продует, необходимо себя беречь.
А ведь так здорово - обложиться подушками, сделать гнездышко из пледа, смотреть на дождь.
- Вы по записи?
- Нет, мы с острыми жалобами.
Ворчание медсестры отскочило от Лилит, как от стенки горох, даже бровью не повела. Из-за чего, едва вопрос мимо ушей не пропустила.
- Лилит?  Идем?
- А? - скользнула по нему расфокусированным взглядом: - Да, конечно...заодно услышу, как там прошлые анализы. Обещали ведь позвонить.
Лилит поджала губы. Не любила, когда медики чего-то сулят, не выполняя. Оставив Себастьяна в коридоре, пока будет прыгать на кресло и делать прочие не присущие мужскому созерцанию вещи, ободряюще улыбнулась, скрывшись за дверью кабинета. Ещё с момента: "Здравствуйте, миссис Снейк, мы вас так ждали, проходите, пожалуйста, сейчас посмотрим, как наши дела..." - в голове тренькнул нехороший колокольчик.
Так воркуют с детьми, котятами - уносимыми в коробке к речке, непроходимыми дебилами и с людьми, которым боязно показать истинный тон, каким окрашена речь.
Её посмотрели в кресле, аккуратно нашли все результаты анализов, деловито разложив на столе, усадили на стул, стоящий напротив стола врача. Медицинская сестра-ассистент поинтересовалась:
- Пригласить вашего мужа?
- Я думаю, не следует торопиться звать мистера Снейка, - врач наконец подняла глаза от бумажек, сцепив руки в замок: - Лилит, я должна с вами серьезно поговорить.
Комната незамедлительно закружилась перед глазами, в горле пересохло и заворочался ком, жар обдал кипятком солнечное сплетение. По нервным окончаниям ударил ток - страх, зрачки мгновенно расширились. Больно сжавшееся сердце пропустило три удара подряд, никак не меньше трех. Сестра перепугалась, резво поднеся к её носу нашатырь из ловко открытого бутылька, нанесенный на ватный диск.
Лилит отшатнулась и скривилась, задыхаясь, имя запуталось на непослушных губах.
Потом вдруг подалась вперед, упершись ладонями в столешницу и вкрадчиво, вероятно сейчас её тон мог потягаться с обычными интонациями супруга, промолвила:
- Что с моим ребенком?
- Видите ли...судя по вашему состоянию и неутешительным результатам анализов - беременность может протекать настолько трудно, что и вам и плоду угрожает серьезная опасность.
- И...

- Миссис Снейк. Я вынуждена предложить вам прерывание беременности по медицинским показаниям.
- Нет... - почти шепотом, бледнея на глазах.
- Лилит. Послушайте, Лилит. Вы запишетесь, мы вас хорошенько пролечим, подготовим и, может быть, через пару лет...
- Нет, - громче, по нижней губе прошла судорожная дрожь.
- Вы будете абсолютно здоровы и благополучно родите чудесного...
- НЕТ!

Дальше произошло несколько вещей - она подскочила, сестра обняла её за плечи, пытаясь удержать и заодно отчаянно взывая к Себастьяну, в руки которому и подтолкнула жену, как только тот появился на пороге кабинета.
- Нет, нет, нет, - Лилит дрожала всем телом: - Я отказываюсь. Я напишу сто отказов. Я буду рожать. Я буду... я...
- Мистер Снейк, - доктор, однако, была бесстрастна как плинтус, поднимая на него холодные, прозрачные льдистые глаза, будто ненастоящие: - Урезоньте свою многоуважаемую супругу. Риск того, что при беременности, погибнут и плод и мать, слишком высок, в данных обстоятельствах. Я предложила медикаментозный аборт и сказала, что вынашивание будет благополучным позже, но...она ничего не хочет слышать.
Она ничего не хочет слышать.
Лилит вцепилась в Себастьяна, вжимаясь лицом, по которому стекали слезы, ему в грудь.
Да, он говорил, что сейчас не время. Он говорил, что нужно было подождать ещё...подождать, пока они встанут на ноги. Это что же - бумеранг вселенной?. Месть материальности мыслей? Злая ирония судьбы?
Жестоко. Как же жестоко.
- Всё будет хорошо. У меня всё будет хорошо. У нас всё будет хорошо.
- Мистер и миссис Снейк, я рекомендую вам посоветоваться...и принять решение. Разумное...
Ха, да если Себастьян только заикнется о том, что гинеколог права, что им стоит согласиться на медицинский аборт, что за ужасное слово, он больше никогда не увидит в своей жизни ни Лилит, ни их ребенка.
Ни живыми, ни мертвыми.
Да и потом...смог бы он носить апельсины своей жене, читать ей Сартра, смотреть на вперившиеся в потолок неосмысленные стеклянные глаза, вспоминая аналогичные мучения единственной лучшей подруги, понимать, что мир Лилит начнет состоять из некупленных игрушек, непоставленных кроваток, ненаклеенных обоев.
И это всё равно что приносить лилии на могилу.
Кому-то, похороненному заживо.
Лилит. Похороненной. Заживо.

+2

15

Середина ноября. 19 лет назад.

Едва за Лилит закрылась дверь, Себастьян опустился на скамью, сиротливо стоящую у кабинета. Прием у гинеколога не предполагал его присутствия – это было слишком интимное занятие. Он нетерпеливо постукивал каблуком туфли по полу в ожидании. Снейк ненавидел ждать. А его жизнь сейчас была похожа на череду постоянного ожидания – он ждал вердикта административного аппарата, терпеливо ждал, пока заснет и проснется его жена, следил, чтобы в ее жизни было как можно меньше поводов для волнения, ждал, когда ее перестанет рвать, ждал, пока закончится непрерывная тошнота, ждал, пока этот ад первых месяцев подойдет к концу. Более того, он предполагал, что ближайшие месяцы ничего не изменится. Он существовал, будто на тикающих часах бомбы замедленного действия, и все никак не мог ее обезвредить – залп случится, так или иначе – и он ничего не сможет с этим поделать – скоро в их квартире будут раздаваться детские крики, и удельный вес сна по отношению к суткам станет еще меньше. А волнения станет еще больше. Хотя он сейчас смутно мог представить себе еще большую порцию волнения, но это дело наживное. Себастьян чувствовал, как медленно перемещаются стрелки каждый день, и как быстро летит время, когда ты смотришь на календарь. Они поженились два месяца назад, а казалось, что вчера. Они поженились два месяца назад, а казалось, что уже два года как.
Но Снейка не занимала относительность времени – его занимали громкие возгласы за дверью кабинета. Он вскочил и резко переместился к двери. Едва створка отлетела в сторону, его руки ухватили Лилит.

31 июля, 19 лет назад.

Сколько времени нужно человеку, чтобы почувствовать кого-то своим? Себастьяну понадобилось семь лет. Себастьяну понадобилось семь недель. Себастьяну понадобилось семь секунд.
Семь лет назад он захотел, чтобы это рыжее чудо, что вытащило его за руку из столовой, стало принадлежать ему одному – он был невероятным собственником.
Семь недель назад он понял, что его желание, его мечта, его навязчивая идея могут стать реальностью, потому что, то же рыжее чудо вытащило его за руку из подворотни и подарило лучший вечер в его жизни.
Семь секунд назад Себастьян понял, что женат.
Его мечта исполнилась. Теперь Лилит принадлежала ему полностью. Ее пушистые реснички, ее глаза – один взгляд – и ты забываешь, о чем говорил. Ее пальцы – она ела мороженное и слизывала с пальцев его потекшие остатки, а он заворожено смотрел на ее губы. Каждая родинка, каждый крохотный шрам – позже, немного позже он узнает причины их появления – порезалась бритвой, обожглась кипящим маслом, случайно наступила на торчащий гвоздь.
Осознание пришло внезапно – она раскинулась перед ним на простынях – открытая и горячая  - действительно горячая. Он касался ее кожи осторожными пальцами и не понимал, почему от его холодных ладоней не идет пар. Жидкость должна испаряться.
Себастьян отстранился и заметил маленькую капельку пота, убегающую в низину, к животу. Он поймал ее губами, пробуя на вкус – правда ли он соленый и обжигающий – как упомянутое уже масло, или все же нет? Неправда. У Снейка было всего две руки, и только один язык – и этого было так мало для того, чтобы показать, как много для него значит то, что в его – их – постели сейчас лежит женщина его мечты. Уже не мечта – уже женщина. Эволюция на лицо.
Лилит заявила командным голосом «ниже», пусть. Себастьян не собирался игнорировать ее желания – к тому же, они полностью совпадали с его собственными.
Потакать. Потакать ее желаниям, с восторгом, с детской радостью, жадно целуя, изучая ее тело. Он торжествовал – он был буквально на пике. Моя, моя, теперь моя.
Себастьяна словно разрывало изнутри – он стремился успеть все и сразу, он стремился доказать, что он не только достоин – но еще и много может.
А через несколько мгновений он забывал, что следует что-то доказывать и погружался в запах, вкус, в эту какофонию ароматов и стонов, в эту непередаваемую теплоту, он отдавался этому жару, что изнутри толкал его на нелепые, довольно рискованные поступки. Себастьян чувствовал голод – и не мог понять его причин. Чувственный, но в то же время абсолютно физиологический голод.
Я ее хочу.
Ошарашено подумал Снейк, и застыл на секунду, зацепившись зубами за сосок и еще сильнее, совершенно непроизвольно, сжав его.
Она моя, и я невероятно ее хочу.

Середина ноября, 19 лет назад.

Лилит трясло. 
  Себастьян глянул на заламывающую руки медсестру, на врача, всем своим видом выказывающую смиренную усталость и вздернул бровь. Что за?..
Он никогда раньше не видел, он даже не мог предположить, что могло довести Лилит до такого состояния. Он поглаживал ее по голове, пытаясь вслушаться в сумбурные речи. А потом…
- …при беременности, погибнут и плод и мать, ….медикаментозный аборт
Катастрофа.
По-другому просто невозможно сказать. Себастьян Снейк уже был свидетелем, что может стать с женщиной после того, как плод выкорчевали из ее нутра. Залезли туда металлическими инструментами и лишили жизни то, что еще не сформировалось. На уровне осознания – это не было для Снейка катастрофой. Человека еще не существовало. Но даже он уже привык – почти привык к мысли, что у него будет сын. Другое дело, что это не обязательно должен быть этот конкретный сын… но, это уже вторичное.
Лилит не переживет потерю – он опирался на свой собственный прошлый опыт. Если с этим не смогла – адаптивно – справится Ригель, то Лилит… ее это может просто убить.
Мысли заметались в голове, словно небольшие, но очень навязчивые мушки. Что делать?
Он никогда не пожертвует своей женой. Никогда.
- Конечно, мы справимся, Лилит, конечно справимся, - он расцепил ее кулачки и поцеловал в основания ладони.  – Мы можем идти? – его голос моментально похолодел. -  Отдайте нам все результаты анализов и прочие медицинские документы, - он сказал поверх головы Лилит, пристально смотря на врача. - Мы к Вам более не придем. Я сомневаюсь в Вашей компетентности – зато в Вашей циничности уверен полностью.
Найти другого акушера-гинеколога в Лондоне не так уже и сложно.
Он вывел Лилит из кабинета и усадил к себе на колени в коридоре на той же скамье, что успела нагреться за предыдущие полчаса.
Решения пока не было.

Плод может убить мою Лилит. Я не позволю ему этого сделать. Но я и не могу уговаривать ее на аборт – это абсурд. Это так же невозможно, как доказать существование бога. И столь же бессмысленно.
Что я могу? Обеспечить максимальный уход и безопасность. Это раз.
Предусмотреть ситуацию в момент родов – поставить акушеров перед фактом, что в случае чего – спасаем Лилит. И договорится о сохранении тайны.
Спровоцировать выкидыш? Нет, это слишком ее травмирует. Хотя вина будет не настолько сильна, как при аборте.

Себастьян поцеловал ее в висок.
- Все в порядке. Мы сделаем все возможное, чтобы выжили вы оба, мы больше не пойдем к этому врачу, мы найдем другого. Никаких абортов. Мы проконсультируемся, что делать, чтобы свести риск к минимуму. Я не могу потерять ни одного из Вас, Лилит, хорошо? Ты слышишь меня? Мне позвонить твоему отцу или ты хочешь домой? С новым режимом дня мы будем разбираться завтра. И ты будешь слушаться врача – и меня. Потому что я буду следить, чтобы ты делала все, что доктор прописал – никаких больше блинчиков и звонков твоей матери. Все понятно?

Сейчас нужно успокоить. Сейчас нужно сделать так, чтобы она не паниковала. Сейчас нужно уверить ее в том, что у нас все получится.
А с темной тучей гнева, несправедливости, которая назревает у него под ребрами можно разобраться потом. Гнева на себя – как можно быть таким расчетливым в такой момент. Гнева на судьбу – почему именно его солнечной девочке выпал этот выбор. На врача – какого черта они не позвали его раньше. Он был зол, он кипел, и его злость словно кисточкой с тушью штриховала то волнение, которое проснулось, едва он заметил дрожь пальцев его Лилит. Никто, никто и никогда не смеет причинять ей боль. Никто не смеет заставлять ее страдать. Никто не смеет доводить ее до слез. Никто не смеет. Никто. Лилит была сильной женщиной, но это совершенно не означало, что эту силу стоило проявлять.

+2

16

31 июля, 19 лет назад.

Да сколько же у тебя рук? Пронеслось в голове падающей звездой. Это потрясающе. Кто бы мог подумать, что Себастьян Снейк знает, как искусно обращаться со своими пальцами, если они не заняты колбами и реактивами.
Кто бы мог знать, что его язык, обычно занятый вербальным унижением людей, так или иначе не стоящих внимания - способен быть столь виртуозно ласков. Следовало отметить, что если б хоть ещё одно существо женского пола обладало этим знанием, Лилит забыла бы, в чем ей теоретически предстояло поклясться Гиппократу и свершила бы убийство. Снейка особенно никто не окружал и, честно признать, это всегда устраивало. Дело было не в недоверии. И не сказать, что она была жадным человеком, стремящимся посадить на цепь... фигура, выделяющаяся на фоне смазанной толпы - вот какое первое воспоминание о нём хранилось в мыслях. У фона были очертания, силуэты, головы, волосы. И не было лиц.
Лицо Себастьяна Снейка - бледное, резкое, с бездонными черными глазами, его худощавая, будто заштрихованная карандашом фигура. Тогда она смотрела прямо на того, кого ежедневно не видят несколько сотен пар глаз. И видят несколько десятков, что не к добру.
Она знала, что Снейк не очень доверчив к словам, поэтому(по крайней мере, пока что) старалась реагировать иначе - логично, понятно, систематизированно. Черт подери, кому-то в голову вообще может прийти систематизировать секс?
Сейчас они вошли в резонанс, синхронизировались и он ожидаемо ощутит каждый ответный импульс, рожденный в её теле. Когда зубы Себастьяна более настойчиво взяли в плен грудь, Лилит ахнула и плавно выгнулась, запрокинув голову сильнее. На шее вздулись вены, дыхание дополнительно участилось, становясь более шумным. Пальцы напряглись, сжимаясь в волосах ещё более ощутимо, а ноги пришли в движение - Лилит подняла их и закинула Себастьяну куда-то на поясницу, притершись животом к его животу.

Середина ноября, 19 лет назад.

Лилит дрожала, как осиновый лист и ощущала себя немногим лучше выдранного из раковины моллюска. Виски сжимало тупой болью, по спине рядами бежали мелкие мурашки. Её мысли будто выпали из ирреальной оправы, расползаясь нефтяным пятном по гладкой поверхности моря, над которым мрачно кружат буревестники. С трудом удерживая себя на грани сознания, она цеплялась только за одно - голос.
Этот голос ненавидели практически все её знакомые, начиная со школьной скамьи.
- Конечно, мы справимся, Лилит, конечно справимся, - этот голос обращаал песок в стекло, и вино в воду, а если без патетики, он сказал; сегодня мы стали одним целым и я клянусь быть с тобой вместе в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит нас: - Все в порядке. Мы сделаем все возможное, чтобы выжили вы оба, мы больше не пойдем к этому врачу, мы найдем другого. Никаких абортов. Мы проконсультируемся, что делать, чтобы свести риск к минимуму. Я не могу потерять ни одного из Вас, Лилит, хорошо? Ты слышишь меня? Мне позвонить твоему отцу или ты хочешь домой? С новым режимом дня мы будем разбираться завтра. И ты будешь слушаться врача – и меня. Потому что я буду следить, чтобы ты делала все, что доктор прописал – никаких больше блинчиков и звонков твоей матери. Все понятно?
- Да, - её голос пока был слаб, но дрожь понемногу утихла.
Лилит сомкнула руки где-то за его шеей, машинально перебирая волосы пальцами - это успокаивало. Успокаивало опустить голову, с силой уткнувшись глазами в плечо. Себастьян Снейк пока не сделал ничего, что заставило бы усомниться в его надежности. Он совсем не был похож на Ромео, на Дон-Кихота, на любого усредненного рыцаря с кастрюлей на голове, лихо скаканувшего со страниц тривиального романа о любви.
Он был реальнее, а значит лучше, ведь недостатки бывают даже выгоднее надуманных достоинств. Глубоко вздохнув, она всхлипнула последний раз, отстранившись немного. Подняла голову, положив ладони Себастьяну на плечи, а затем прижалась лбом к его лбу:
- Со мной всё хорошо. Я сбегаю на секунду в уборную, а ты найти стакан воды. Пожалуйста.
Лилит улыбнулась, давая понять, что пришла в относительную норму, а потом немного постояла, держа руки на плечах Себастьяна, когда встала с его колен. Потому что должна была уверить, что не упадет. Выпрямилась и посмотрела в конец коридора, где была дверь с характерным, "дамским" знаком. Уверенным кивком показав, что провожатый до туалета ей не нужен, рыжеволосая вскоре скрылась за ещё одной дверью. Подошла к зеркалу, наклонившись и плеснув себе в лицо холодной воды. Глубокий вдох. Глубокий выдох.
Повернувшись к отражающей поверхности боком, подсунула под свитер ладонь, выпячивая ткань так, словно у неё уже вырос внушительных размеров животик. От этой картины хотелось громко рассмеяться, пролить полведра крокодильих слёз, танцевать и забиться в угол. Одновременно. А ещё хотелось шоколада.
Выйдя обратно в коридор и заметив супруга, уже раздобывшего где-то стакан воды, Лилит подошла, сразу же взяв питье и сделав несколько щедрых глотков, резюмировала:
- Себ. Я хочу шоколадку. Мы ведь можем купить шоколадку? Самую маленькую.

Отредактировано Lily Potter (2017-01-02 18:59:14)

+2

17

31 июля.

Что делать, что делать, что делать – панически билось в голове. Если Вы думаете, что Себастьян знал ответ на этот вопрос с высоты собственного опыта – вы крупно ошибаетесь.
Что делать, что делать, что делать – вопрошало его сознание, а тело двигалось, им не руководствуясь.

Было дело, он рассуждал о первом поцелуе. А рассуждал ли кто-то о первом сексе? Снейк не был пуританином, не краснел при красочном описании половых органов и не сохранял предельное спокойствие в ответ на демонстрацию вторичных половых признаков на парах по анатомии, когда аудитория свистела и тихо похихикивала. Он знал всю механику оргазма – сокращения маточных мышц, возбуждение зрительного бугра  – это довольно незатейливая нейрогуморальная реакция, где на троне сидит таламус и подает свои распоряжения по лимбической системе. Спинной мозг – верный послушник – не отходя от плана действия, посылает импульсы в эрогенны зоны  - вот, вся радость сексуального акта в трех строках. Вернее, так это происходит на бумаге и в процессе обучения сексологов тому, как лечит, к примеру, аноргазмию. Это о дамах. У кавалеров все еще проще, по крайней мере, с визуальной составляющей. На практике же появляются сложности.

Во-первых, когда гипофиз с невероятной скоростью выбрасывает в кровь эндорфины – мыслить еще сложнее, чем когда там бурлит адреналин. Себастьян прошел через испытание этим спасателем еще до момента полового созревания, и поэтому прекрасно с ним справлялся. С счастьем было туговато – он нечасто испытывал ощущения, даже отдаленно напоминающие то, что он испытал, когда ноги Лилит обвили его талию.

Контроль? Кто тут говорил о контроле? Кто вообще может заикаться о контроле, когда происходят подобные вещи? Кто может… Себастьян вот точно не мог.
Все случилось слишком быстро. Слишком, слишком быстро. Божественно? Слишком слабое слово для человека неверующего, к тому же, смутно представляющего удовольствие как таковое. Что там по учебникам Великой и Могучей рекомендуют поедать для повышения настроения? Шоколад? Себастьян не любил шоколад, он его никогда не ел и считал излишеством. Но он ощущал себя приблизительно так, словно по венам вместо красных кровяных телец лился шоколад. Голова немного кружилась от близости, от запаха, он рыжих волос, раскинутых на подушке.  Снейк наклонился ниже и сделал то, что теперь мог безнаказанно совершать всегда.
Всегда! Какое чудесное слово. Поцелуи действительно могут привносить толику экстаза в жизнь. 

Он понял, что произошло, только когда голова немного просветлела, и его лицо тут же залило краской.
- О, Лилит, Лилит, прости, я… - он просто не имел понятия, что следует говорить в таких ситуациях. Позор. Какой позор. Он ничуть не удивиться, если она сейчас поднимет голову и просто уйдет. Где была его хваленая волевая регуляция, когда она была так необходима? Где был его мозг? Почему именно сейчас, именно в эту ночь, которая должна была стать самой важной в его жизни, он так опростоволосился.
- Я все исправлю, - лихорадочно забормотал Себастьян. – Я сееейчасссс все поправлю, - язык заплетался, а в голове плясали черти и водили хороводы уже упомянутые гормоны. 

Середина ноября.

Он сейчас готов был достать не только стакан воды, но и бузинную веточку с Алтайских гор или глоток святой води из небесного источника – он даже был готов поверить в бога, черта и магию – если бы это спасло жизнь Лилит – он был готов поверить. Безусловно, сначала в ход пойдут инструменты попроще, и подейственней – нормальная клиника, хороший врач, лучшее из известных лечений…. И да, способ это все оплатить. Снейк внутренне застонал, но это было делом вторичным. Он найдет деньги – чего бы ему это не стоило.
К кулеру была очередь. Снейк не понимал законов этой части мироздания. Потому что около воды всегда толпилось куча народа – запивали таблетки разваливающиеся бабульки, ныли дети, жаловались на жару дамочки среднего взраста. Они все одинакого громко галдели и не умели соблюдать ни очереди, ни порядка.

- Пропустите, женщина рожает,
- гаркнул Снейп, и не желая слушать многочисленные «не одна она рожает», «а у меня грыжа, и что?» и «перебьется - перепьется», просто смерил всех убийственным взглядом и ушел со своей добычей к уборной.
Там его уже поджидала Лилит. На Лилит не было лица. Она смотрела глазами запуганной лани, и Снейк догадывался, что, по крайней мере, наедине с собой, она будет так смотреть еще долгие месяцы. Быть может, до самого рожденья. А может, и дольше. И сделать ничего уже было нельзя. Себастьян еле сдержался – он бы убил этого ребенка собственными руками, если бы смог. И если бы можно было стереть при этом память его матери. И если… если было бы поменьше «если». Ребенок был. И ребенок убивал. Убивал его Лилит. Этого простить было невозможно. Себастьян Снейк не был великомучеником и у него была только одна единственная любовь. Все прочее – было, есть и будет – вторично. 

- … Самую маленькую.

Сердце разорвалось. Оно и раньше было сжато до наноуровня, специально, чтобы не заляпать кровью и болью стерильные комнаты больницы.  А сейчас… самую маленькую. Себастьян не плакал уже сколько? Не меньше пятнадцати лет. Сейчас он был на пределе. Он не хотел, чтобы его жена просила его… так. Просила его.. об этом. Он не хотел, не желал, она стоила всех богов мира и не могла… у него остановилось дыхание – у него вместо дыхания теперь были горящие жернова, которые плавили металл за несколько секунд. Он не мог это слушать. Не мог – он не хотел от нее понимания – он бы рад был, если бы она била посуду и требовала трюфели в сливочном соусе. Нет ничего хуже бедности – особенно той, к которой относятся с принятием. И нет в ней ничего трогательного, и ничего милого в ней нет. Себастьян Снейк не для того корпел над учебниками по химии уже как шесть лет, чтобы позволить своей сомневаться о маленькой… маленькой… шоколадке.
Сейчас Себастьян себя ненавидел.
- Мы купим тебе шоколадку – ту, которую ты захочешь, хорошо, Лилит? И мы пойдем завтра к нормальному врачу. Я найду человека, который сможет тебя осмотреть, хорошо?

Если не опасаетесь рифмоплетсва.

Я не смог выразить до конца, что почуствовал Себастьян.

Безумье. Безумье и жалость.
Молись за спасение души.
Молись – большего не осталось -
Только боль и сухие коржи.
Так во мне говорит моя бедность.
Так во мне просыпается гордость.
Там под скальпелем моя невеста,
У меня ж для защиты лишь трость.
Я ославил в своем пустозвоне
Ложь науки и песни о гробе,
А теперь умирать по закону
Или ей или крохе в утробе.
Я ослаб от безделья и пыток - 
Ожиданье убьет на рассвете.
По истоку без сна третьих суток
Нерожденные славятся дети.
Она молча лежала в квартире:
Стылой, с мохом покрытым порогом.
Она молча рыдала в сортире,
Когда не было ужина к сроку.
Я боялся ее поруганья –
А она лишь плечьми пожимала.
Я следил за ее увяданьем.
Наших дней нам осталось так мало.
И наутро мне отдали сына,
И глаза отводили в смущенье.
А она умирала красиво:
Тихо, горько и без позволенья.
Себастьян покачал головою,
Отгоняя виденье хмельное.
Никогда! За моею женою
Не придет смерть вперед, чем за мною.

+2

18

31 июля, 19 лет назад.

Как ему объяснить, как ему показать, как его...научить?
Витавшие в голове у Лилит раздумья, отчасти похожи оттенком, если б кому-то на ум пришло их сравнить. Нет, она не считала, что новоиспеченный супруг полный профан во всем, что касается...интимной сферы жизни. Не профан, но скорее. Теоретик.
Проклятье, а есть слово, которое менее унизительно звучит? Как-то вообще не хочется унижать собственного мужа в первую брачную ночь. Его первую брачную ночь, их первую брачную ночь.
Которая, к слову, не растянулась бы на первую брачную пятилетку. Изгнав насмешливый голос мамочки, подло хихикающий под руку что-то о том, почему Дальтон либо Менделеев Камасутру не написали: вернулась в русло, присущее происходящему. Её матушка занималась настоящим святотатством, находясь отсюда за километры и, мысленно посоветовав родительнице скрыться там, где вечно журчит вода - Лилит споткнулась о вопрос. Как утянуть Себастьяна в эту реку следом за собой, при этом не утопив.
Лилит уже почти растворилась в ощущении полного блаженства - ищущее от Себастьяна жаркое тепло, его руки, волосы, губы. Сердцебиение, дыхание, запах. Радужный купол поцелуя, на который она ответила весьма рьяно, неожиданно осыпался звенящими осколками:
- О, Лилит, Лилит, прости, я… Я все исправлю. Я сееейчасссс все поправлю.
Вкус поцелуя недоумевающе таял на губах, как сливочное масло, исчезающее на раскаленной сковороде. Зрачки Лилит, почти наглухо закрывшие собой радужку, наполнялись плохо оформленным вопросом.
За что он извиняется?
Понятия не имею.
Если он считает своей ошибкой простой поцелуй, то что же будет, когда...
Мерлин. А Мерлин-то здесь при чем?
Лилит приподнялась на локтях, молча касаясь губами губ мужа. Сперва легко, потом углубляя. Опершись одной ладонью о постель, обвила второй рукой шею, а потом оттолкнулась. Приняв сидячее положение и вынудив Себастьяна принять его тоже, Лилит крепко обняла за шею теперь уже двумя руками, ни на миг не прекращая целоваться. Это грозило тем, что они оба вскоре умрут от острой дыхательной недостаточности.
Право слово, хорошо, что они не японцы. Иначе Себастьяна звали бы как-нибудь - Сэберо и он давно сделал бы себе харакикри. Удержавшись от того, чтобы издать неопределенный нервный звук, она не могла понять, какого рожна думает о Мерлинах и японцах. Слишком странно размышлять на тему, как показать Снейку, что он покамест никакой промашки не сделал?. Вероятно.
Перейдя губами на его шею, Лилит выдохнула, обдавая кожу горячим дыханием:
- Что ты собрался исправлять?
Она поерзала, удобнее сомкнув ноги за его поясницей. Подушечки пальцев занимались прогулками по плечам и спине, добираясь до лопаток и взбегая вверх. Если бы женщина, доставшаяся Снейку в законные супруги, была из прослойки типичных - она давно бы психанула и оделась, подумывая наутро о разводе. Брачное ложе это не место для странных вопросов и под стать странных ответов, не место для поиска истины, Святого Грааля, не место для того, чтобы - бояться?
Себастьян не боится!
Боится.
Матушкин голос пробивался даже оттуда, где всегда журчит вода.
Он боится, боится, боится, вечность с тобой - он будет бояться.
Замолчи, замолчи, замолчи. Тело пробила крупная дрожь, которую по счастью было удобно списать на иное, а не то, чем она являлась. Лилит прижалась к Себастьяну крепче.
Его логика требовала разговоров, а не концентрированной интуиции, управляемой ощущенчески.
Линейные каналы, гениальные древнегреческие акведуки.
У Лилит это были бездонные горные озера и в них можно было прыгать с края кипельно-белого облака, похожего на сахарную вату.

Середина ноября, 19 лет назад.

- Мы купим тебе шоколадку – ту, которую ты захочешь, хорошо, Лилит? И мы пойдем завтра к нормальному врачу. Я найду человека, который сможет тебя осмотреть, хорошо?
Себастьян сказал это с такой уверенностью, будто ради той шоколадки, которую захочет Лилит, он погасит Солнце. Лилит выслушала окончание фразы и вдумчиво кивнула. Смяв пластиковый стаканчик, опустошенный до дна, она выбросила его в предназначенную для мусора урну, стоявшую у стены и взяла мужа под руку, направляясь с ним прочь из этого коридора:
- Хорошо. Завтра мы пойдем на прием к хорошему врачу, к такому, кто не будет мне предлагать варианты про...
Её рука красноречиво дрогнула у него на локте, но окончание фразы и не требовалось. Пропуская белые равнодушные стены мимо сознания, женщина вдруг вспомнила о том, что они собирались встретиться с её отцом.
- На углу телефон-автомат. Но, честно признаться, Себ, я несколько подустала. Этот поход вышел совсем не таким, как мне представлялось, давай поедем к папе как-нибудь в другой раз?
Отлично зная, что супруг согласится совершенно на всё, чего бы ей сейчас ни захотелось, Лилит огляделась, притормозив на крыльце больницы. Было свежо и даже показалось, что похолодало(либо её всего-то морозило от пережитого стресса). Заметив неподалеку киоск, где помимо прочих съедобных мелочей был и шоколад, Лилит устремилась к павильончику. Улыбнулась женщине в окошке, пожелала доброго дня. Занялась рассматриванием сладкого ассортимента. И вдруг услышала неясный мягкий звук. Повертела головой, но ничего не увидела.
- Мяу.
Звук повторился. Через несколько мгновений из-под киоска вылез небольшой котенок - ярко-рыжий, с бойкими зелеными глазами. Он поднял голову и снова мяукнул, посмотрев прямо на Лилит. Бесстрашно подбежал, ткнувшись пушистым лбом в ноги. Очаровательная, добрая улыбка озарила лицо Лилит и даже круги под её глазами словно стали меньше, она присела на корточки, поднимая мини-кота на руки и придирчиво рассматривая:
- Привет. Ты кто тут у нас? У вас под павильоном живет настоящий красавец, мэм. Или красавица.
- Хм, пока что живет, - до этого нейтральное лицо тучной женщины, у которой в ушах нервирующе болтались огромные безвкусные пластиковые серьги в виде апельсинов; исказилось: - Я уже вызвала службу по отлову бродячих животных.
- Что? - глаза Лилит нехорошо сузились, просветлевшие черты лица заострились.
Любой, кто знал её достаточно давно, мог явно почувствовать, как воздух вокруг заиграл опасностью. Никто не смел говорить, после того как эта женщина расстроилась, узнала нехорошие вещи, услышала тяжелые слова, едва на грани обморока не оказалась - никто не смел говорить ей о том, что вызвал отлов для маленького, ни в чем неповинного и беззащитного создания.
Шоколад, лежавший на этом прилавке, мгновенно потерял всяческую привлекательность. Она не взяла его даже даром, умирая от голода. Павильончик бы уже сравняли с землей силой мысли, если б плеть нестабильных гормонов не хлестнула поперек спины Лилит, со свистом рассекая пространство. Секунда - и в глазах заблестели слезы. Она вцепилась в котенка, а котенок в неё. Скорее всего, это означало только одно.
- Себастьян. Я не хочу шоколадку. Я хочу его.
Теперь эти двое могли посоревноваться в том, чьи изумрудные взгляды были более умоляющими.

+2

19

«Или бояться, или трахаться».
(с) ГА

Что я собрался исправлять? Я бы сделал все, чтобы не кончить в первые несколько минут нашей первой брачной ночи.

Вслух Себастьян такого, безусловно, не произнес. Он только внутренне посетовал на свою несуразность, на оплошность, которую можно простить только незрелым юнцам, но не зрелым мужчинам. Не… логика тормознула, со всей скорости врезавшись в стену, и Снейк похолодел. Если только Лилит не привыкла к такому раскладу. Выброси это из головы, Себастьян, выброси. Выброси это из головы сейчас же.
И, как мантру:
Она могла просто не заметить. Легко не заметить. Очень легко не…

Он готов был провалиться под землю от стыда, но он не собирался трусить – он был не настолько безвольным. Он бы не настолько отчаявшимся…. Он был. Он боялся до дрожи в коленях, он бы шептал молитвы, если бы умел молиться, он бы до крови растер колени, вопрошая о прощении. Он был смущен, растерян и запутан – он не понимал, к чему эти голословные рассужденья – она врет или правда не видит ничего особенного в его позоре. Он был напуган настолько, что у него бы стучали зубы, если бы он им это позволил. Если бы он сейчас стоял перед многотысячной аудиторией и читал предмет ему малознакомый – он бы выглядел уверенней. Он бы выглядел уверенней даже, если бы его обнаженного и безоружного пустили в стан врага, если бы приказали укротить дракона, если бы усадили знакомиться с матушкой Ригель – вот уж сложнее найти женщину, что выглядит более устрашающе. Себастьян боялся ошибиться настолько, что ошибался раз за разом, сам того не ведая. Он ошибался в своем недоверии, он ошибался, желая чувствовать себя героем – Себастьян не был героем – он был… самым обыкновенным парнем. Он просто почему-то считал себя обязанным сделать все идеально. Он считал, что его ошибки – все его ошибки – невозможно будет исправить. Что у него не хватит времени, или Лилит его не простит, словно… словно ее не существовало больше. Словно он придумал ее, или узнал, когда-то давно. А сейчас, сейчас он просто лежит в соседней палате с Ригель под сильными галлюциногенами, которые вкалывают ему вместе с транквилизаторами люди Певерелла. Томасу что-то нужно от него – и его не остановит даже моделирование искусственной жизни. Это виделось Снейку именно таким – запредельно ненастоящим. Настоящую Лилит у него отобрали. А сейчас – сейчас Себастьян спал и видел прекрасный сон. Потому что только во снах феи могут погладить по голове, после необоснованной физиологической реакции. На самом деле, она была очень даже обоснованной – Себастьян действительно хотел Лилит слишком сильно. Одна мысль о том, что Лилит Ифан, ныне Снейк – его жена, заставляла его возбуждаться.

Она немного поерзала, и Снейк закусил губу. О, Мерлин, это пытка. Что?
  Пока Себастьян сокрушался о вечном, Лилит на месте сидела. Лилит переползла к нему на колени, и сознание опять заволокло туманом. К черту все – если для нее это не представляло помех, почему это должно представлять помехи для него? Особенно, когда его целовали так – целовали, будто под дулом пистолета, будто через секунду жизнь закончится, и у них есть только последние секунды. Будто он задыхается – его горло рвет изнутри от недостатка воздуха – он бы хрипел, если бы мог; его связки горят огнем, кожу раздирают клыки – и вот, Лилит отстраняется – и он понимает, почему не хватает воздуха – он тонет, тонет в ее глазах, тонет – и с этим ничего нельзя поделать. Он согласен, согласен умереть, только бы последним, что он увидел были бы два зеленых мира. Два мира, которых почти полностью поглотил зрачок, два мира, глядя в которые не нужно простить «Посмотри на меня» - они и так глядят ему в душу. Они и так видят многим больше, чем можно увидеть глазами. Они и так… смотрят только на него.

Разве Себастьян Снейк мог мечтать о большем? Нет. Не мог. И не мечтал. Себастьян опрокинул Лилит обратно, и сощурился.

Я сделаю все, чтобы эта ночь была лучшей в ее жизни. Пока лучшей.

Набравшись смелости, он спустился ниже и закинул ее ноги себе на плечи.

Ноябрь.

- Поедем завтра, или он сам приедет к нам, когда ты захочешь  - я могу связаться с мистером Ифаном, - он слегка приобнял  ее и они отправились за шоколадом. Себастьян мысленно прикидывал, как сделать так, чтобы Лилит уехала домой на такси – не будет же она вещать о пользе прогулок?

Раздумья были не к месту – вселенская катастрофа успела случиться, пока Снейк искал глазами машину с шашечками. Вселенская катастрофа смотрела на него зелеными глазами. Вселенская катастрофа обладала плоской мордой и повышенной пушистостью. Вселенская катастрофа была рыжей.
Мне кажется, или кот мне кого-то напоминает?
- Мяу, - жалобное мяуканье не могло заставить Себастьяна сменить гнев на милость, но рассчитано оно было на Лилит. Определенно на Лилит. Снейк же видел в комочке шерсти одни сплошные неприятности. Он видел расцарапанные руки. Он видел шерсть на всех диванных поверхностях, он видел недовольного гостя на их кровати в спальне.

Комок шерсти рыжего цвета просящее теребил лапкой, а Лилит… Себастьян сдался. Будем откровенны – он никогда и ни в чем не сможет отказать Лилит. Если бы кто-то рискнул назвать его подкаблучником, этот «кто-то» был бы совершенно прав. Себастьян не умел отказывать тем, кого он любил. Таких персонажей в его жизни было всего двое, что, безусловно, хорошо, но это не делало реализацию менее вероятной. Ворчание, бурчание и громкая ругань прилагались.

Но он заберет Ригель из бара в очередной раз. Он купит эти мерзкие занавески – ему совершенно безразлично, что висит на окнах, если Лилт это нравится. Он оставит ребенка. Он будет мыть голову.
И да – они заведут кота.
Себастьян уже предвкушал войну – кот сыто ухмыльнулся, пока хозяйка не смотрела. Снейк готов был поклясться, что он ухмыльнулся.
- Значит он идет с нами. Только теперь нужно поймать такси – не потащимся же мы через полгорода с котом? – логично возразил Себастьян и остановил кэб.

Снейк был прав. Это был не кот – это был монстр. Едва за Лилит закрывалась дверь, как начиналось мелкое пакостничество – кот гадил в туфли Снейка, обкусывал уголки бумаг, расцарапывал портфель. Себастьян мстительно подстригал ему когти, прятал игрушки и капал валерьянку в мисочку с водой. Кот укладывался спать на макушку Снейка, скидывал на пол колбы и наводил хаос в ящике с носками. Себастьян  вторил ему, закрывая двери в комнаты, лишая мяса и ехидно ухмыляясь, ставя любимую мышку на верхние полки. Борьба «Когтеточка против обуви», закончилось полной и безоговорочной победой Снейка – если бы Лилит увидела, что мерзкое животное дерет обои и мебель, она бы расстроилась. Если у рыжего недоразумения и Себастьяна и было что-то общее, то это беззаветная любовь к Лилит.
Первый раз они объединились, когда пришел врач.
Суровый доктор – один из старых знакомых Себастьяна по университету, и единственное приятное приложение к его научному руководителю: у Фанфарона было множество полезных знакомств, и он умел быть благодарным. За врачом закрылась дверь, а Себастьян и Кот сели в кресло и синхронно уставились на деревянную ручку. Оба дружно делали вид, что не замечают друг друга, но коготки рыжего безумца впились в плечи Себастьяна, а его руки – в подлокотники кресла.
Они ждали.
- Все будет хорошо, Редж,  точно будет.
Имя, безусловно, придумала Лилит. Кто же еще? А Себастьян не заметил, как первый раз признал его членом семьи.

+2

20

31 июля, 19 лет назад.

Заметила ли "якобы оплошность" Лилит? О, конечно, она заметила!
Почему незамедлительно принялась за расплывчатые, но неподдельные жесты понимания и пространной тактичности, и впрямь без капли фальши, вместо того, чтобы устроить на их супружеском ложе, в первую брачную ночь, сцену далеко не постельную, а по экспрессии не уступающую подобной ни на йоту?
Да потому что, во-первых, фактически не стряслось ничего непоправимого. Луна не упала им на головы, под ними не раскололся взгретый ад(окей, судя по жарким неослабевающим ощущениям, щедро пропитавшим каждую клеточку тела, о последнем она бы поспорила), не начался метеоритный дождь, динозавры не воскресли и не вымерли, а стояли себе спокойно экспонатами в отделах музеев и археологических мировых коллекциях, представляя собой бренные останки, в основном, в виде белоснежных скелетов. Себастьян никого не убил, не покалечил, не отравил. Ригель вдруг не прикатила на такси, возжелав продолжить торжество и не принялась громогласно распевать под окнами хэви-металл, энергично истерично встряхивая прической, очень подходящей для рокерши. 
Во-вторых, есть на свете вещи, сами собой разумеющиеся, которыми не укоряют родных людей.
В-третьих, за половину детства и юность, она уже до тошноты устала смотреть на вопиющий пример омерзительности человеческих высказываний. Офелия Ифан, её матушка: заблуждаясь, считала себя правдорубом, на самом деле являясь грязной трусихой, выплевывающей в лица людям необоснованно жестокие слова.
Она никогда не стеснялась говорить при ребенке об отце такое, что...Лилит бы засомневалась, а нет ли у неё теперь какой-нибудь психологической травмы, в связи с этим уродливым обстоятельством. 
Поэтому, если бы Лилит только позволила себе чуточку заострить внимание на том, что разволновавшийся Себастьян и сам подчеркнул сперва пунктиром, затем жирной линией, двумя жирными линиями, обвел в кружок и довершил восклицательным знаком, кричащим, о нет, что я наделал, что же я, как же я, мне же... вот что оказалось бы настоящей ошибкой. 
Раскачивать лодку, что и так ходит ходуном. К чему? Куда проще помочь ей остаться на плаву. Неужели, он думает у них мало времени. Неужели, он считает, она куда-то торопится. 
Неужели, в его голове завелся невидимый комментатор, а-ля мы на футбольном поле. Присутствует сама Королева!
"И вот, прошло уже двадцать минут первого тайма, а счет ещё не открыт... Когда же-е-е, когда же, когда же случится заветный гол, да что такое происходит с командой Себастьяна Снейка".
Лилит бы не удивилась, даже если бы мысли его сейчас озвучивали Коржик и Лягушонок Кермит, из известной американской телепередачи "Улица Сезам". 
Нет, этому бы она удивилась. Перебор. 
Поцелуй подошел к своему логическому завершению и вместе с очередной возможностью подышать, Лилит была возвращена в горизонтальное положение, устроив ноги на себастьяновых плечах поудобнее. Видимо, пора дать ему некую фору. Поле для новых открытий, хорошо освещенное мерным электрическим светом. Не очень-то она похожа на лабораторный столик, или эта кровать не очень похожа на саму лабораторию, ну да ладно. 
Снейк только чуть выгнулась в спине и замерла. 
Вот же всё ответы, которые ты искал, они перед тобой. Единственный ответ. Единственный ответ, состоящий из двух букв и ведь сегодня она уже произносила это слово. 

Да.

Ноябрь, 19 лет назад.

- Поедем завтра, или он сам приедет к нам, когда ты захочешь - я могу связаться с мистером Ифаном.
Она уверенно кивнула, безотлагательно соглашаясь как с первым утверждением, так и со вторым. 
Пускай означенный доктор придет к ним любое время, Лилит всегда относилась благожелательно к хорошим докторам. Себастьян достал бы сейчас такого квалифицированного врача из-под земли, а если бы данный специалист вдруг(ну а что, с людьми вполне случается) был умершим, то воскресил бы и заставил работать. 
Запланировать приход отца тоже не представлялось какой-то особенной сложностью.
Лилит уютно воображала, как домашний любимец весело бегает за солнечными лучиками от карманного зеркала на полу, как задорно прыгает за ними же на стены. Как ласково трется о ноги, как неслышно приходит, забираясь на диванчик, чтобы ему почесали спинку.
Нет, она не идеализировала и пожрать-пожрать-пожрать в шесть утра он тоже вполне себе требовал в этих размышлениях.
Вообще-то, классически считалось, что когда планируют младенца, всю живность надо наоборот из дома убирать. По максимуму. Собачки, коты, попугайчики - это всё лишние заботы, рассадник бактерий, а вдруг укусят, а вдруг поцарапают, а...

- Значит он идет с нами. Только теперь нужно поймать такси – не потащимся же мы через полгорода с котом? 
Спорить в этом с Себастьяном особого смысла не было. 
Да и, признаться честно, Лилит себя не очень хорошо ощущала для длительных пеших прогулок, в данный момент. Котенок стал вторым лучиком света в темном царстве сегодняшнего неудачного дня, спозаранку нанизывавшего на шомпол её нервы. Был ли первым лучиком муж? Определенно. Вот только он был прожектором.
Котенок был теплый, он вжимался в руки и лаконично мурчал, вынуждая Лилит радостно улыбаться, несмотря на полученные дурные вести. Мысли о том, что она взяла им под крышу милое беззащитное существо, которому, в противном случае, угрожала бы погибель, так же приятно согревали сознание.

Врач оказался таким, что первобытное доверие вызвал буквально с первых секунд, как за ними закрылась дверь. Он умело посмотрел всё, что должен был посмотреть, объяснил всё, что должен был объяснить и аккуратно спросил обо всем, о чем стоило бы спросить впервые забеременевшую встревоженную женщину, которой пообещали море ужасов и тяжелое течение, безусловно, менее компетентные люди.
Именно из-за этого, когда Лилит, внимательно выслушав все рекомендации и прилежно записав расписание походов на прием, вышла к ожидавшим мужу и коту...она выглядела пусть и не запредельно лучившейся здоровьем, зато источала нечто, очень похожее на спокойствие.
- Всё будет хорошо, - лучезарно улыбнулась Себастьяну, подмигнула Реджинальду: - Нет, возможно, мне придется полежать на сохранении пару-тройку недель и... но...а вы, доктор, быть может, хотите чаю? Раз уж вы меня курируете, видеться будем нередко. Нет? Ну, как хотите. Удачного дня. Я вас провожу...
Вернувшись к креслу, где по-прежнему восседали члены семьи, Лилит присела на боковушку, не в силах не приметить создание альянса комментарием:
- Вы были тут заодно, я вижу.

+1

21

Ноги то он закинул, а вот, что делать дальше пока не знал. Дело было довольно простое - как совратить невесту, и заставить ее тебя не ненавидеть. Или как доставить удовольствие уже опытной молодой женщине. Или... и так далее, по возрастающей - все глубже и глубже, все дальше и дальше, все страшнее и страшнее. Что делать с ногами на плечах, он пока не понял, но вот догадаться, куда пристроить собственный речевой аппарат, чтобы он не ляпнул еще чего-нибудь неподобающего, Себастьян вполне сумел. Не пристроить, безусловно - пока, только понять.

Изумительно - успеют все ледники растаять, пока ты решишься на активные действия, трус!

Себастьян был человеком, мягко говоря, нерешительным. Более того, он был влюблен в Лилит с седьмого класса, а сейчас, когда он наконец ее добился, его практически парализовало от страха - опять. Это просто не смешно. На трясущихся руках он опустился немного ниже и устроился поудобнее между разведенных ног - это не должно быть так страшно. Теперь он прекрасно понимал, почему в средние века выдавали замуж молоденьких девственниц за немолодых мужчин в расцвете сил - чтобы первая брачная ночь не была самым ужасным действом во всей их недолгой жизни - они там все годам к тридцати умирали от лихорадок, холер или еще каких зараз - пенициллина-то не было. Впрочем, Себастьян бы не отказался умереть прямо сейчас - даже почетно, а что? Между разведенных ног его молодой жены - еще не успев испортить жизнь ей и себе. И их будущим детям.
Хотя нет, ей он точно жизнь испортит своей смертью - не зря же она за него вышла.
Значит, будет страдать.
Никто не посмеет заставить страдать Лилит Ифан. Вернее, уже не так - никто не посмеет заставить страдать Лилит Снейк. Вот так верно.
Себастьян сглотнул и решительно приступил к активным действиям.
Впрочем, едва решительность пришла в небольшую спальню в квартирке на окраине Лондона, больше там места не для чего не осталось.
Если Вы когда нибудь доставляли удовольствие своей любимой женщине, вы поймете, о чем сейчас идет речь. Вкус, запах, стоны, бархатная влажная  кожа под осмелевшими руками. Если Вы когда-нибудь погружались в то упоительное чувство, когда прекрасная женщина, только одних ваших касаний, извивается на простынях, если вы когда-нибудь благодарили Парацельса, за краткий курс завязывания стебельков от вишен в узелки,(совершенно бесполезное деяние на первый взгляд, не правда ли?) - мысленно, безусловно, и довольно метафорически, потому как прямо сейчас мысли Себастьяна были довольно ограничены, и довольно примитивны. Будем откровенны - они ограничивались сплошными междометиями. Так вот, если в Вашей жизни были все эти "если" - Вы понимаете, на каких вершинах блаженства сейчас пребывал Себастьян Снейк. И как сложно ему было оторваться от процесса, чтобы понять, что для продолжения необходима еще одна фаза.
Себастьян ненавидел и стыдился своего тела, но даже у него было одно неоспоримое достоинство. Его руки. Длинные пальцы были буквально созданы для фортепьяно - если бы он родился в другой семье, в другое время и хоть немного интересовался исполнением композиций - ему бы прямая дорога в пианисты. Но ловкость рук ему пригодилась и так - пробирки и реактивы танцевали в его умелых кистях. И сейчас это достоинство было как раз кстати. Он с трудом разлепил глаза и воспользовался своим преимуществом, с нетерпением наблюдая за реакцией жены - уже жены - и внутренне замирая.

Февраль, 6 месяцев спустя.

Начало третьего триместра совпало с экзаменами в университете. Если существовал ад на земле, но его филиал расположился в их квартире. Лилит была практически невыносима. Она поедала ночами нутеллу с солеными огурцами и рыдала над учебниками по патологической физиологии, у нее тряслись руки, отекали ноги, постоянно болела голова и лихорадочно блестели глаза. Себастьян в первые в жизни молился на генетику - его жена не была истеричкой, если бы в кухне билась о стенку посуда, он бы не выдержал нервного напряжения. Дома следовало ходить на цыпочках, потому что угадать, что в следующий раз взбесит, разозлит, заставит хохотать или рыдать Лилит было неясно. Беременность протекала невероятно тяжело - врачи были правы. Если бы не свалившееся на голову предложение сомнительной личности с гитарой под боком, то Себастьян бы стоял у паперти с протянутой рукой - денег на таблетки, препараты от болей в суставах, мышцах, от головной боли, от температуры, которые - более того, не должны были навредить ребенку, уходило немалое количество. Более того, Лилит, которая переживала за не рожденного еще малыша гораздо больше, чем за себя, еще и не соглашалась принимать то или иное лекарство - приходилось выискивать в бесконечных справочниках максимально приемлемое - потому как синтезировать из ничего неопробированные и не прошедшие верификацию и клинические исследование микстуры, Себастьян был не готов. А вот скармливать университетским наркоманам амфитаминны и ЛСД в огромных количествах - это пожалуйста. У Химика с таким стажем, который был у него, поставить на поток подобные вещи ушло не более недели. Другое дело, что работа была еще и отличным прикрытием.
Как бы не любил Себастьян жену, нервы сдавали. Он не мог находиться рядом постоянно, двадцать четыре часа в сутки рядом с беременной женщиной и котом сведут  с ума кого угодно.
Реджинальд поддерживал семейную аномалию и вел себя премерзко. Руки Себастьяна были исцарапаны в кровь, а будило отвратительное создание его в любое время ночи - потому что возжелало поесть. От него было невозможно спрятаться под одеялом, а двери он научился открывать. Он просто прыгал на дверную ручку и волшебным образом все преграды расступались перед этим рыжим монстром. Почему-то спокойный и ласковый кот с Лилит, в присутствие Себастьяна вел себя как дикий зверь - его зубы впивались в запястья, желая содрать кожу заживо, а если из-под одеяла высовывалась пятка - на нее тут же начиналась охота. Снейк не мог злиться - усталость давала о себе знать - и кот чувствовал свое превосходство и продолжал тиранию.
Посему, Себастьян иногда позорно сбегал в заброшенную лабораторию, где между этапами синтеза можно было подремать на кушетке.
Он не знал, как переживет эти три оставшихся месяца, и прекрасно понимал, что это только начало - дальше будет еще хуже.
А теперь начались еще и экзамены. Десятки нерадивых студентов на его голову, на которых можно было безнаказанно вымещать собственное бессилие, и сама Лилит в роли студента - здесь от бессилия просто опускались руки. Она бы не простила себе, если бы не сдала эту сессию, но сам Снейк просто не представлял, как она с этим справится - у нее залегли под глазами тяжелые тени, она едва могла перемещаться по квартире и слабость давила тяжелым грузом на всю их небольшую семейную ячейку.
Он брел домой после очередного самого долгого дня. Проциону отошла очередная партия веществ, студенты ушли на пересдачу половиной группы, а Себастьян желал только одного - уснуть и не просыпаться трое суток.
Поворот ключа - рыжий мяукаующий комок под ногами - Реджинальд никогда не вел себя так... из комнаты послышались сдавленные рыдания. Что за....
- Лилит, - Снейк не разуваясь, прямо в пальто понесся в комнату, по пути скидывая шарф и забрасывая портфель в угол. Он рухнул на пол перед диваном. - Лилит, что случилось? - он накрыл ее ладошки руками и поцеловал каждый пальчик.
И это было только начало, - тоскливо пронеслось в голове.

+1

22

31 июля, 19 лет назад.

Лилит ждала. Предвкушение было неуловимо похоже на винный лактон*, заставляя крылья носа выжидающе трепетать. Лилит задерживала дыхание, как зажимают гитарные струны, или отверстия на флейте, ради чистоты мелодии, правильности нотного ряда и вдохновенной красоты композиции. Как бы не провести весьма пошлых ассоциаций, сейчас, при любой мысли об отверстиях-то. Нет, лучше вернемся к носу...
Себастьян ассоциировался с запахом. С запахом опавших листьев, пересыпанных корицей. С запахом озона, обернутого в фиолетовый плащ расцветающей сирени. 
С чем-то резким, терпким, но сглаженным. С чем-то, обладающим неровными углами и ломкими линиями. С нефтью, бесконечно оживающей на самом дне его глаз.
Нефть смертельна, смертоносна, черна, как саван чумы. Нефть отравляет то, во что попадает. Всё. Нефть убивает океаны и вынуждает на самоубийства дельфинов, китов, даже медуз - обладающих ядом собственным. 
Однако, огонь так же губителен. Огонь пожирает деревья, оставляя после себя мертвые обугленные скелеты. Пепел. Пламя гонит волков и оленей, заставляя их забыть о пищевой цепи и местах в ней.
Нефть, соединяется с огнем и огонь соединяется с нефтью, порождая вечное горение.
Когда это началось, ни один пролог или эпиграф не мог с точностью(а так же приблизительно) выразить чувств невесты - жены. В низу живота мгновенно образовался локальный филиал рая, как бы не грешно было думать хоть о чем-то религиозном, когда с тобой вытворяют такое. Атеистам: можно. Сами себе разрешили. 
Как будто солнечное сплетение на самом деле хранит в себе солнце, размером с теннисный мяч или бильярдный шар, а тот перемещается, замирая прямо над лобком, нагреваясь сильнее, начиная одуряюще пульсировать, неторопливо вращаясь. Удовольствие опоясывало и Снейк постаралась выкинуть из головы все медицинские ассоциации с болью, при панкреатите, а так же анатомию, лишь заметно подаваясь навстречу пальцам и каскадно ахнув, раза три-четыре, не считая необходимым понижать тон голоса. 
Было так хорошо, что вскоре стерлось различие между губами и подушечками пальцев. 
Позвоночник обуяла дрожь, проходя мурашками по бокам вдоль тела, от груди к бедрам.
Округлившиеся соски, налившись, приподнявшиеся над поверхностью кожи, всецело покрытой сетью мелкоточечных мурашек, стояли колом и Лилит едва преодолевала сумасшедшее желание сжать их покрепче, вытянув вверх, в стороны, или попросить Себастьяна... 
Попросить его об этом можно и позже, а пока - Снейк зарылась пальцами в волосы на затылке мужа, вяло перебирая их, ведь закипающее наслаждение было таким, что почти парализовало; она красочно представила как Себ оказывается выше, захватывая губами сосок, в то время как его левая рука поднимается по её другому боку выше, а правая... делает то, что Лилит сейчас и ощущала, пока неуправляемый жар заливал дыхательные пути, уши, рот, раскаленной сталью лился на голосовую щель, делая тональность охрипшей, глубокой, понижая. 
- Себ... - пикантный звук тяжелого сглатывания, - Себ, - вдох, - Себ, - выдох, - Себ, - пауза: - Сеее-е-е-еб... 
В момент гласной, которую Лилит растянула, её тело выгнуло дугой, бедра вскинулись, а руки переместились на простынь, принимаясь комкать в кулаках ткань. Горячее удовольствие пенилось, увлажнялось, дико учащало пульсацию, требовало ещё, сбивало дыхание. Бедра, ноги и низ живота напряглись, говоря о том, что невеста близка к тому, чтобы кончить впервые за эту ночь. 
Зная характер Лилит, она явно планировала это сделать не единожды и не от какого-то определенного класса движений, поз, методик, ласк, черт побери.

Февраль, 19 лет назад.

В нос пробился резкий запах аммиака и Лилит сипло, вдохнула, начиная размыто видеть своё полупрозрачное отражение - в стекле шкафа с рядами строгих папок. Затем обрисовался белый-белый кругляш ватного диска, а левая рука оказалась пережата манжеткой механического тонометра.
- Миссис Снейк? - лицо декана было изжелта-зеленым действительно, или к прочим проблемам у неё ещё и искажение зрения: - Напугали же вы нас...
- Чем напугала? - свой собственный голос был глуховатым и слабым, Лилит с трудом приподнялась, чтобы сесть в кресле, а не полулежать.
Стены деканата вырастали вокруг, становясь четче, а около неё несгибаемой колонной стояла институтская медсестра.
- Упали в обморок прямо посреди декламации...
- Я что-то декламировала?
Мысли в затуманенной трещащей голове тянулись, как пережженная резина и так же отвратительно пахли.
В комнате повисла тишина такая, словно все присутствующие сговорились. Лилит прищурилась.
Экзамен. Сегодня же экзамен!
- Я не сдала?!
Сестра, почти что будущая коллега, издала какой-то странный звук, бросаясь ближе, а декан расширил глаза, начиная кивать как китайский болванчик, приговаривая:
- Сдала, ну, конечно, сдала! 
У неё появилось зудящее ощущение в затылочной кости, будто все присутствующие сейчас бухнутся на колени и начнут молиться Гиппократу, Парацельсу, или кому-нибудь ещё, лишь бы она поверила в то, что, конечно же, сдала. Несомненно сдала. 
Лилит наморщила лоб, но не могла вспомнить, на чем же она закончила говорить.
Память издевательски отзывалась липким медленным туканьем в висках, категорически отказываясь выстроить четкую картинку от того момента, когда беременная студентка, с горем пополам, добралась до института. 
Она помнила, как ехала в автобусе, штудируя конспекты, пока буквы дрожали от трясущихся пальцев, превращая одни слова в совершенно другие. 
Приведя её в чувство, декан, медик, куратор, экзаменатор и вообще едва ли не добрая половина преподавательского состава - чудом уговорили Лилит поехать домой и смириться с тем, что этот экзамен она сдала. 
Кто-то подвез. Поблагодарив вымученно, по-пингвиньи, взобралась до их лестничной площадки. Отдышалась, расплакалась, пока искала в сумке ключи. Найдя ключи, ещё сильнее расплакалась, потому что минут пять не могла попасть в замочную скважину, из-за дрожи в кистях рук.
Попав наконец в квартирку, еле доползла до ванной комнаты, умылась холодной водой и заметила кое-что новое, заставившее её с силой намыливать руки, раз за разом, покуда не добилась некоего результата. 
Потом она долго возилась у комода, перебирая какую-то шкатулку и как итог - уселась на диван, смахивая ползущие по лицу слезы, глуша рыдания и абсолютно игнорируя волнующегося кота. 
Она не сразу отреагировала на: 
- Лилит, Лилит, что случилось? 
Себастьян, ласково целующий её пальцы, стоя на коленях, прорисовывался в окружающем как печатью. 
- Я... - она пошевелила пальцем, безымянным пальцем левой руки - где сейчас не было обручального кольца, зато была заметная от него полоска на фоне отека: - Не м...могу надеть моё кольцо...а вдруг...а вдруг я потом не похудею и тогда ч...что?

*

* так называемый винный лактон, производное метилциклогексена с довольно простой формулой С10Н14О2; он придает красным и белым винам сладковатый «кокосовый» аромат.

+1

23

Реакция не заставила себя долго ждать. Резкий звук натянувшихся простыней контрактно прозвучал в среди глубоких вдохов, и Снейк сыто улыбнулся, довольный произведенным эффектом. Впрочем, на этом он не был намерен останавливаться. Впереди была долгая ночь, первая из множества, и ею он планировал насладиться полностью, от первых мгновений, до последних секунд. Быть может, он не был достаточно романтичен, чтобы думать о рассветных лучах, которые будут ознаменовать первый день, встречанный четой Снейков в постели, но лунный свет отвечал всем его предпочтениям. Блики, отражаясь от стекла, замирали на теле, и Себастьян приподнялся на локтях, чтобы устроить увлекательные догонялки. Пальцы все также оставались в глубине, начиная двигаться резче, быстрее, ловя ритмичность дыхания, движений бедер, повинуясь закушеной губе. Себастьян коснулся губами ниже живота, сцеловывая с кожи пот, и оставляя на ней влажные следы. Мускусный, терпкий запах секса приятно шекотал ноздри, смешиваясь с цветочным, свежим, ярким ароматом тела Лилит. Губы скользнули выше, лаская живот, язык медленно огибал ребра, создавая резонанс с движением пальцев, щекотал кожу, постепенно добираясь до груди. Голова кружится от осознания собственной силы, от ощущения власти, от наслаждения. Наслаждаться просто и приятно. Практически также просто и приятно, как дарить удовольствие. Себастьян нечасто занимался этим в своей жизни, и в этой жизни, и во всех прошлых, сколько бы их не было. Себастьян не был, и не считал себя аскетом, но дарить удовольствие... это не просто дар, это скорее высшая награда, стремление угодить, жажда стать незабываемым, сделать так, чтобы следующие двадцать, нет, пятьдесят лет, думали только о тебе. Желание сделать женщину, эту женщину, ту, что лежит сейчас, раскинувшись на простынях, не только своей, но еще и счастливой. Как там? В болезни и в радости? А в счастье? Себастьян хотел если не разделить, то, хотя бы, сделать все, чтобы это счастье подарить. Это не так сложно, как кажется. Всего то... что?
Делать, что хочется, и будь что будет?
Себастьяну хотелось, сейчас хотелось взорвать, перевернуть чужой мир, сделать его совершенным. Чтобы стоны слетали с кончика языка, чтобы имя шипело в тишине спальни, чтобы простыни были мокрыми от пота, чтобы тело сотрясалось в судорогах.
От желания, от наслаждения.
И, быть может, немного от любви.
Многое можно сделать ради любимой женщины, но девяносто из ста выйдет неудачно. Себастьян хотел, чтобы сегодня сыграли те жалкие десять процентов, может ведь сегодня быть его день? Хоть раз. Сегодня. Или, с сегодня.
И навсегда.
Левая рука скользила по бедру, кольцо холодило разгоряченную кожу. Снейк улыбнулся. Кольцо на пальце придавало немного уверенности. Пальцы погрузились еще глубже, разъединились, растягивая мышцы, огладили нежное нутро, чуть коснулись стенок, затряслись мелкой дрожью и ускорились. Зубы сомкнулись на соске, Себастьян огладил зажатую кожу кончиком языка и прикрыл глаза. Дыхания не хватало. Сил не хватало. Времени не хватало. Сознание, или сама реальность сузилась до одного человека. До одного голоса, до одного взгляда. До Лилит Снейк. Годы, уже годы прошли с их первой встречи, и еще годы пройдут до последней. Но каждый час каждого дня, все это время, Лилит Снейк будет центром его мира. Всегда.

Февраль, 8 месяцев спустя.

Себастьян почувствовал, как с плеч рухнул груз, весом в несколько тонн. Кольцо, только кольцо. Ни боли, ни выкидыш, ничего непоправимого. За последние несколько месяцев Себастьян научился слушать даже не дыхание, а только намеки на дыхание. Только намеки на стоны. Только намеки на недовольство. Слезы можно было остановить миллионом способов. Например, шоколадом. Или объятьями. Или, что самое действенное, можно подсунуть под бок Реджинальда, и все сразу станет светло и радужно. У Реджи была поразительная суперспособность успокаивать недовольную чем-то, кем-то, или самой собой супругу. Но вот в этой конкретной страшной ситуации Реджи ничем помочь не мог.
- Солнце мое, - Себастьян потерся щекой о ладонь, и тут же поцеловал ладошку прямо в центр. - Помнишь, мы читали, это нормально, что пальчики стали чуть больше, через пару месяцев они снова станут тоненькими и худенькими, - он подул на пальцы, и начал их массировать. - Но у тебя они красивые в любом виде, самые красивые пальчики. Хочешь, можешь пока поносить мое кольцо?
Он перебрался на диван и скинул туфли. Живот был уже немаленький, и сидеть рядом было неудобно. Хорошо, нет, не неудобно. Сидеть рядом не хотелось. Хотелось зарыться в волосы носом и успокоить. Себастьян перетянул Лилит себе на колени, обнял, и начал успокаивающе поглаживать по руке.
- А мы ведь так и не решили, как его назвать, - то, что это был он, они узнали уже давно, Себастьян уже успел пережить все стадии, от патологической ревности до ненависти к еще не родившегося малышу. Малыш убивал маму, и они делали все, чтобы это предотвратить. Пока получалось, не самым лучшим образом, но получалось. Остался месяц, и мысль о том, что человек стал практически реален, тот человек, что растет внутри, уже прижилась, пообвыклась и смерилась с действительностью. Себастьян решился. Ребенку быть.
А, если ребенку быть, ребенку необходимо имя. Наверное.
Не будешь же говорить, "Ребенок, иди сюда, или ребенок, не плач, или, не марай пеленки, игрушки, не рви работы студентов, даром, что те оболтусы. И еще сотни десятков своеобразных "не".
Время пришло. Пора признать, что они уже восемь месяцев собирают камни, что были разбросаны за восемь часов.
Длинная. Длинная первая ночь.

+2

24

Жар играл во всем её существе, от кончиков мизинцев до корней волос - коду - заключительный раздел музыкального произведения, как правило утверждающий его основную идею, пронзительную мысль; бегущий прерывистыми волнами стремительной энергии, сотворяющими повсюду господствующий образ.
Формой их музыкального произведения была фуга, структурированная вокруг одной, многократно повторяемой различными инструментами, темы. 
Себастьяну бы однозначно понравилось сравнение с чем-то схематичным, имеющим четкое начало и конец, строение, промежуточные точки хода геометрических линий. 
Пускай он был далек от музыки чуть больше, чем она далека от истинной фундаментальной химии, химии для химиков, но, как и любой человек, миропонимание которого в первую очередь построено на логике, по достоинству оценил бы структуру чего угодно. Будь то каменно-железный остов не построенного дома, или органический скелет вареной рыбы.
Себастьян ускорился внутри неё и Лилит постаралась поймать этот ритм, двигаясь ему навстречу, но пока ещё не слишком яро, сдерживая себя, унимая и обуздывая аппетит, потому что ещё не прочитан пролог перед основным действием. Губы мужа скользили по низу живота и от лобка, от пупка и вообще от нижепояса, неразделимой сейчас на какие-то отдельные области местности, бурлящей от наслаждения - расходились весьма однозначные волны, сотрясая тело приятной дробленой дрожью. 
Вздохи, вдохи, выдохи и кратковременные паузы между дыханием перемололись на какой-то фантасмагорической мясорубке всех цветов радуги.
Когда Себастьян поднялся теплыми губами до её реберных дуг, то руки решили, что вцепляться Снейку в волосы куда как более увлекательно, чем терзать простыни. 
Её память, столь же неуправляемая в этот момент, как и тело, внезапно провалилась абсолютно не в ту нишу.
Чужие пальцы держат его за волосы, почему они всегда это делают?
"НЕТ" застывает в горле беспомощным кислым комком.
Ей кажется, отчётливо думается, что она видела эту картинку сто тысяч раз и сто одну тысячу раз ничего не сделала.
Лилит ахнула, пытаясь уйти с этой скользкой трассы не тех воспоминаний. Воспоминаний о чужих унижениях. Слово "нет", обращенное к холодным шипастым образам из памяти, застряло в горле, и правильно сделало, потому что ему черта-с-два потом объяснить, как оно относилось к нему не с той стороны.
Нет, стой, прекрати, отпустите! Отпустите.
Несмотря на временное пребывание совсем не в том резервуаре памяти, Лилит жарко перебирала волосы Себастьяна, чутко проходясь по его затылку кончиками коротких ногтей, массируя кожу подушечками пальцев, изредка переходя на шею, куда могла достать из своего расположения.
Себастьян захватил зубами её сосок и электрический импульс по верху синусоиды выкинул из неприятных силуэтов серой толпы, окружавшей одного человека.
Из огня да в полымя. По внутренней стороне век внезапно полоснул поцелуй с Себастьяном. Не тот, свадебный. Не тот, под дождем на выпускном вечере, с медным привкусом крови.
А тот, в прохладной ночи, на скамейке маленькой детской площадки. Закруживший голову одной лишь мыслью об абсурдной невинности своего существования.
И сразу же следом за ним на плечи опустился горящей матерей, мантией, почему именно мантией, короткий момент в коридоре Хогварда.
Такой расшатанный, смазанный, полунастоящий. Они говорили о чем-то, Себастьян жестикулировал и, в порыве окрыленной мысли, схватил Лилит за руку повыше кисти руки.
Неважно как, но его длинный палец, а может и несколько; с резкой силой проехались по оголенной коже запястья и...
Лилит вырвалась и ланью сбежала...нет, не в закат.
За угол.
Именно тогда она, опершись спиной о стену, из-за внезапно ослабевших ног, первый раз почуяла это, как вспышечный разряд шокера. Находясь в серьезных отношениях с другим, она приняла в самую суть себя ядовитый укол вожделенного, собственнического, непреклонного - моё, хочу. Как хочешь, его, хочешь?
Она ошалела, спятила, будто его не отдали ей в какой-то другой жизни. И благополучно вышвырнула все жемчужные перламутровые раковины на дно морской пучины, пока те не поднялись оттуда, согласием пойти на выпускной с Себастьяном, стать его девушкой, а затем женой.
Пальцы Снейка вошли в такой раж, что стало совсем нельзя совладать с дыханием, сердцебиением, кружением ощущений и эмоций. Лилит выгнулась, ахнула, закусила губу и содрогнулась всем телом, остро чувствуя в себе влажные пальцы, чувствуя, как вокруг них пульсирует, сжимается и сокращается горячее нутро.
Удовольствие нарастало, поднимаясь высоко над уровнем эмоционального моря и нырнуло с утеса в синь волн, разбивающихся о пирс.
Всё тело напряглось, встряхнулось, покрылось испариной.
Губы пересохли, разум заволок туман, взгляд застилала сладкая пелена:
- Поцелуй меня.

8 месяцев спустя.

- Солнце мое. Помнишь, мы читали, это нормально, что пальчики стали чуть больше, через пару месяцев они снова станут тоненькими и худенькими, но у тебя они красивые в любом виде, самые красивые пальчики. Хочешь, можешь пока поносить мое кольцо?
- Себ, - Лилит подозрительно сощурилась и подняла на него усталые глаза, из которых будто вытянули сколько-то процентов насыщенности изумрудного тона: - Перестань, пожалуйста, говорить со мной как с... 
"Ребенком" - не довершила она и вдруг детализировано представила, как муж(и отец) будет вполголоса разговаривать с их малышом, когда тот уже появится на свет.
Это, к счастью, уберегло Себастьяна от незавидной участи лицезреть новый взрыв колотой слезливой обиды, обоснованный неуравновешенным раздраем гормонов, затеявших в организме супруги дикие скачки.
Она перелезла к нему на руки и сразу же расслабилась на пару пунктов, уложив голову Себастьяну на плечо и рассыпая вокруг длинные рыжие волосы. 
- А мы ведь так и не решили, как его назвать.
- Я думаю...

Она вдруг шикнула, сильнее ткнувшись глазами ему в шею, потому что виски пронзил приступ тупой боли. 
Стиснув зубы, Снейк глубоко вдохнула и медленно, в пару тактов выдохнула.
Хотелось уже родить. Эта беременность отнимала не столько даже физические, телесные, сколько силы моральные, силы духа. 
Чего только стоили эти сны, затхло отдающие полынью мистичности, чего-то зыбкого, ирреального. 
Месяцы шли, неделями нанизывались на шомпол дни, а сновидения приобретали налет реальности. 
Неужели, гормоны до того весомо на психику влияют? 

Последний сон начался с павлина. Кипельно-белый павлин величественно сидел на ветке ивы и сказал красивым, отчужденным, женским голосом, изящно повернув голову:
- Лили, за что ты так не любишь нарциссы?
- Зачем ты зовешь меня Лили?
- Ты не ответила на вопрос.
- Это ты не ответила. 

Тогда картинка переменилась, безжалостно сменяясь уймой кислотно-зеленого света, от которого никак было нельзя убежать. Вот и сейчас он липко вспыхнул под веками, вынудив зажмуриться.
- Только не Гарри.

+1

25

На этот раз все было проще. На какой еще, на этот раз, - мысленно возмутился Снейк, но проще определено было. Пальцы Лилит ценились в его волосы и он, повинуясь их частному нажатию, медленно полз вверх. Проще, это когда тобой руководят, когда не нужно принимать решений, выглядывать признаки того, что ты все делаешь правильно. Особенно страшно это бывает тогда, когда неясно, что и как правильно. Вообще ничего не ясно. Потому что, если и существуют мануалы по сексу, то мануалов по сексу с Лилит Снейк - о, да, теперь Лилит Снейк, не существовало. Себастьян на мгновение застыл, услышав ее хриплый голос, но кто он такой, чтобы игнорировать просьбы высшего создания. Особенно, его приказы.
- Поцелуй меня.
Его все еще удивляло, что она хотела его целовать.
Он поднялся выше. Дыхание на миг застопорилось. Невозможность, нереальность всего происходящего бросалась в глаза. Себастьян помотал головой. Чушь. Наветы. Бред.
Здесь и сейчас. Сегодня. Навсегда.
Теперь навсегда.
Он нежно целует ее, она отвечает. Его лихорадит: кожа к коже, волосок к волоску, тягостно, жарко, душно. Хочется больше. Глубже. Чаще. Всегда. Опять это "всегда".
Терпение было одной из главных добродетелей Себастьяна Снейка. Главным образом потому, что прочими он не особо отличался. Будем откровенны, совсем не отличался. Более того, он прелюбодействовал прямо сейчас. О каких добродетелях может идти речь?
Случаются и такие нелепости, как первый секс Себастьяна Снейка. Кто-то мог бы даже не поверить, что это произойдет. Когда-нибудь произойдет. По обоюдному желанию.
Себастьян целовал Лилит и был уверен, что это лучший момент в его жизни. Лучшие секунды, лучшие часы.
Хорошо, что брюки я все же успел стянуть, - мелькнула в голове мысль. Лихорадочное избавление от одежды не входило в программу сегодняшнего фестиваля, хотя и могло войти. А все потому, что пару десятков минут - или часов? - назад, его постиг позор. Но об этом думать сейчас не хотелось. Хотелось проверить, что будет, если зайти дальше. В лихорадке и круговороте мыслей, Себастьян потерялся гораздо быстрее, чем пятилетний ребенок на воскресном рынке. Как все иронично.
Его рука выскользнула из горячей глубины, зубы впились в нижнюю губу, и Себастьян наконец дорвался.
Себастьян Снейк поставил себе первый шах.

Февраль, 8 месяцев спустя.

- Не Гарри, так не Гарри, мне никогда не нравилось это имя. Отдает сельской местностью и дворовыми интригами одновременно. Жутко звучит, - согласился Себастьян. Впрочем, сейчас он бы согласился на что и на кого угодно. Если бы Лилит возжелала назвать их ребенка Клеопатрой или Геростатом, Снейк бы только покивал и мрачно переглянулся с Реджинальдом часом позже. Потому что одиннадцатой заповедью в этом грешном мире должно быть "не спорь с беременной женщиной". Хотя, ее даже лучше перенести в начало, потому как в противном случае все прочие тебе уже просто не понадобятся. Зачем знать, что нельзя убивать, если ты все равно мертв с того самого момента, как начал противостоять беременной женщине. В средние века они выходили в поля с перевязанным животом, и в крестовые походы бы тоже отправились, если бы их только пустили. Впрочем, может и пустили. В те, которые были успешными.
Но это пустые рассуждения.
- Назовем так, как ты захочешь, любовь моя, - он поцеловал ее веки, ощущая на губах еще не засохшие слезы, и пододвинул чуть ближе, - потому как...
Себастьян похолодел. И в прямом, и в переносном смысле. Едва Лилит приподнялась немного с его колен, как ткань съежилась и моментально стала холодной. Как будто ледяной ветер прогулялся по влажным брюкам. И, к сожалению, влажными эти брюки были отнюдь не от дождя.
Снейк сглотнул.
- Дорогая, ты только не волнуйся, - плохое, очень плохое начало, - но, кажется, у тебя воды отошли.
Ложь. Никакие это не воды. Ты лжешь, Снейк.
- Давай мы встанем, и я позвоню в скорую. Хорошо? Уже практически время. Пора.
Себастьян аккуратно помог Лилит подняться и побежал за телефоном. Не выдавая себя он бросил взгляд на свои колени, а потом и на руки. Красное на черном. Не видно. Алое на коже. Кровь.
Как я ненавижу этого ребенка.
Как я ненавижу себя, собственную неосторожность, необдуманные шаги и каждого чертого сперматозоида.
Как же я ненавижу...

- Алло, скорая? У женщины отошли воды, кажется, роды с осложнениями. Восьмой месяц, мы наблюдаемся....
Он говорил, и говорил, постепенно отходя подальше от Лилит, будто бы собирая вещи.
- У нее кровь течет,- еле слышным шепотом закончил он, и назвал адрес.

+2


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » "Вы в положении, мадам? Найдите выход."