HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Gaudeamus? Et nolite.


Gaudeamus? Et nolite.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

1. Название
Gaudeamus? Et nolite.
2. Участники
Гарри Поттер, Лорд Волдеморт
3. Место и время действия
Май этого года.
4. Краткое описание отыгрыша
Ваша песенка спета, сынок.

+1

2

"Мистер Певерелл, с завтрашнего дня Вы отчислены"
"Певерелл, с завтрашнего дня Вы отчислены"
"С завтрашнего дня Вы отчислены"
"Вы отчислены"
"отчислены"...

Звенело у него в голове. Гарри шел по тротуару, что вел к университету. Навстречу ему шли студенты, которые только-только приходили на занятия. Среди них где-то был бы Драго, но нет он уже скорее всего в кабинете ждет друга, который не придет.
-Привет, Гарри. Ты что-то не в ту сторону намылился, - помахала ему рукой однокурсница, симпатичная девочка, она даже какое-то время нравилась Гарри, наверное, из-за ее китайских корней - круглое лицо и полные щеки - забавно. Не сейчас. Он махнул в ответ и слабо улыбнулся. Еще хватало смелости улыбаться. Вышел за ворота и обернулся. Как ни странно, но ему нравилось это место. Здесь он мог скрыться от посторонних глаз, которые то и дело следили за ним дома.
Он не был хорошим и прилежным учеником. Это прошло с поступлением в университет. В школе он старался, делал все, чтобы папа его хвалил, но не хвалил, не гордился, нечем было гордиться. Гарри взъерошил волосы, потом, вспомнив, что это никому дома не нравится, пригладил обратно, но взбесился от того, что он просто не может делать то, что ему нравится, снова навел бардак на голове. У него совершенно не ладилось с химией, несмотря на то, что ему нравились все эти колбочки, скляночки, но они смешивали такие жидкости, которым нет применения в реальной жизни. Гарри было скучно. Он не обладал должным терпением, чтобы нацедить всего лишь три капли, слишком мелко. В преддверии экзаменов он решил, что сам тест не напишет, но он уже знал, что все тесты и ответы преподаватели складывают в кабинете директора. И почему он решил, что это так легко подсмотреть? Впрочем, да, это было совсем не трудно. Ответы он раздобыл, даже не забыл поделиться с одноклассниками, но есть же всегда одна паршивая овца, которая всех сдала. Кто это был, Гарри не знал. Кто-то ему пытался сказать, что это Драго, но Гарри никогда бы в это не поверил. Правда..почему тогда Гарри не взял с собой на это темное дело Драго? Не доверял?
Он пнул банку из под колы, подобрал и выбросил ее в урну. Это было правильно. правильно было бы его простить и просто усилить охрану в кабинете директора, но нет. Это была не первая провинность Гарри Певерелла. Он даже не пытался оправдываться перед директором. Он честно признался в том, что сделал, чем вызвал еще больший шквал негодования.
-Да, он этим гордится! - рявкнул завхоз, или начальник охраны, да, Бог его знает, какие должности он совмещал в университете, но это заставило директора мигом подписать приказ об отчислении. Что значит - гордится? Не гордился, а принимал все так, как есть. Да, украл, да воспользовался, да, не выучил сам. Все, что вызывало радость и смех у Гарри, не приносило такой же радости и всем остальным.
На первом курсе он умудрился опоздать на контрольную работу по физике, и у него было меньше времени, чем у остальных, а преподаватель решил сделать гадость и не взять его работу.
-Как моя фамилия? - спросил его Гарри, но преподаватель еще не знал поименно всех учеников, и Гарри просто схватил все работы и кинул их в воздух - они перемешались, среди них была и его работа. Преподавателю пришло ее проверять. Забавно было. Он усмехнулся, когда вспомнил это маленький эпизод его маленькой жизни.
Он остановился на пороге дома. Заходить не хотелось, наверное поэтому он прошатался по улицам впроголодь почти до самого вечера. Скорее всего отец уже все знает, а мать бьется в истерике, какой у нее ужасный сын. Какой уж родился. Он не виноват. или виноват? Впрочем, решать не ему, как всегда, за него подумают, за него все решат.
Он вошел в дом. Было темно и зловеще тихо. Как бы хотелось сейчас услышать:
-Сюрприз! - кучу конфетти, праздник и много друзей. Никогда в его жизни не было приятных сюпризов-вечеринок.

Отредактировано Harry Potter (2017-01-07 00:51:31)

+1

3

Томас был в бешенстве. Еще бы ему не быть. Где еще можно быть, когда его сын показал себя совершенно не как его сын. Впрочем, он никогда не вел себя, как сын Томаса Певерелла, преуспевающего бизнесмена, хозяина крупнейшего компьютерного концерна, владельца миллиона ниточек и цепей информации, все концы которых были у него в руках. Он был властителем мира информации, а его сын даже не смог нормально украсть ответы на контрольную из кабинета директора! Идиот! Афина позвонила Перевеллу сразу же после случившегося – как-никак один из членов попечительского совета, и один из поставщиков техники. Он всегда сидел за столом рядом c профессурой, а Фанфарон Вэнити подкладывал ему креветок.  Томас терпеть не мог креветок, они воняли портовыми отбросами, и вкус у них отсутствовал напрочь. Хуже креветок  были только мидии. Если жалкие бледнорозовые тельца с щупальцами и глазками бусинками, которые пялятся на тебя из-под панциря, еще можно было есть, то  мерзкую резинообразную субстанцию Томас поглощал с огромным трудом. Но весь высший свет ел морепродукты, и Певереллу приходилось соответствовать. Даже его супруга считала мидии деликатесом, но деликатесом в его истинном значении. Персефона действительно любила все эти сыры с плесенью и противный горький шоколад – Томас не мог на него даже смотреть. Певерелл скривился – торжественные мероприятия в Хогварде были из того рода увеселений, которых хотелось бы избежать. Но доля в бюджете Университета и собственное имя на медной табличке у входа – веские причины, чтобы там появиться.
Теперь его сын опозорил фамилию Певерелла на веки вечные. Как можно было… рассказать? Это было за пределом понимания Томаса. Он манипулировал людьми едва ли не с колыбели, и откровенно сознаться в содеянном, для него было сродни полному и безоговорочному проигрышу. Он бы не обратил внимания на факт воровства, он спускал Гарри отвратительные отметки и пустые развлечения. Он спускал ему неряшливый вид и написанную на лице глупость. Он спускал ему эти отвратительные очки, спускал дружбу с Драго Снейком, сыном человека, его предавшего… Впрочем, эту дружбу он не спустил. Он отлично сумел отомстить. Но речь не о том.
Сегодня Томас прозрел. Он увидел, что Гарри Певерелл не имел с ним ничего общего. Он не был умен, не был красив. Он не был талантлив, он не был амбициозен, он не был успешен где бы то ни было. Он не… он был одно сплошное «не». У Томаса создавалось ощущение, что из младенца выросла его полная противоположность – в Гарри не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Чем можно было бы гордиться.
Выродок. Ублюдок.
Тварь… тварь – это скорее шипение из его снов. Томас не любил своего сына, потому что много лет не мог заставить посмотреть ему в глаза. Два обычных зеленых глаза, простых, детских, наполненных этими.... слезами, или непониманием, или обидой. Болью, немым вопросом, горечью, тревогой, желанием казаться лучше, желанием быть достойным. Желаниями, которые никогда не сбудутся, потому что его сын был бесполезен, бездарен и глуп.
А еще он пугал Томаса. Он нес в себе какую-то угрозу, которая была не доступна разуму. Он просто смотрел, а внутри Певерелла поднимался яростный тайфун и он с трудом держал себя в руках. Как-то в детстве мальчишка залез в его кабинет… просто зашел посмотреть, что там есть – Томас с силой отшвырнул его к стене и прошипел что-то о Запретной секции.
Нельзя. У Гарри было сотни нельзя, и инициатором каждого был Томас – Персефоне было плевать. Нельзя громко слушать музыку, нельзя складывать локти на стол, нельзя ругаться, нельзя плакать, нельзя бегать по дому, нельзя приводить друзей… Драго? Драго можно….
Томас хотел сделать жизнь своего сына невыносимой – и у него это вышло просто великолепно. Но всему приходит конец. Пришло и этому – последние полгода стали пыткой. Каждый вечер в его снах властвовал его сын. Он кричал, беззвучно, бессмысленно или осмысленно кому-то, он рыдал от боли, он держался за рассеченный лоб, и наземь стекала кровь.  Томас стоял над ним и хохотал. А потом умирал.
Раз за разом. В каждом, практически каждом сне.
Он умирал в зеленом свете, он пеплом разлетался по огромному двору. Он умирал на старом кладбище, в золотой клетке, сотканной из ярчайших чешуек. Он умирал от укус змеи, от яда, от потери крови. Он  медленно умирал, глядя на свою черную руку или в одно мгновение, падая за черную завесу.
И в каждом сне, каждую ночь, на него смотрели эти жуткие, страшные, зеленые глаза, в которых жила печаль.
Томас сам поселил ее там, и сейчас она медленно его убивала. Томас Певерелл был на пределе.
Он хотел убрать эти зеленые глаза из своей жизни. Исключение будет отличным поводом.
Певерелл резко хлопнул в ладоши и в гостиной включился свет.
- Здравствуй, сын. - Томас скрестил руки на коленях. Он мастерски умел держать паузы.

+3

4

Где-то на чердаке вспорхнула летучая мышь. Где-то на улице ухнула сова. Где-то на кухне застыла мама. Где-то в чулане паук поймал комара. Гарри нервно сглотнул, кажется, это было слышно. Кроссовки всегда нравились ему тем, что можно медленно передвигаться, но не в этом доме - малейший шорох, движение, вздох - отец уже, как стервятник будет над тобой. Да-да. Именно стервятник. Он словно ждет твоих ошибок, ждет, пока ты сам себя загонишь в угол. Пауки тоже так делают - расставят сеть, а муха сама себя запутает. Главное ведь не двигаться? Не шевелиться. Не дышать. Долго ли можно так протянуть? Стервятники только и ждут, когда жертва издаст последний звук, чтобы дожрать, доклевать. А сам? Сам он что-то сделает? Думает, что так останется чистым? А изнутри весь соткан из падали, и никакой дорогущий одеколон не спасет. Он бил прямо в нос, и Гарри, наверное, узнает этот запах из миллиона таки же.
Свет заставил его зажмуриться на какое-то время. Ох, нельзя закрывать глаза перед врагом. Почему же случилось так, что Гарри считает своего родного отца врагом? Почему? Это ведь неправильно. Когда он пытался заикнуться кому-то о том, что у него в доме тиран, похуже Калигулы, то на него смотрели со снисхождением, мол мальчик впечатлительный, он придумывает всякое, а родители просто воспитывают. Его обвиняли во лжи, и он перестал говорить, перестал с кем-то чем-то делиться.
Мог бы он сейчас поговорить с отцом и объяснить, что он вообще не хочет там учиться? Не мог, потому что прекрасно понимал, что у него нет аргументов - у него не было таланта к живописи, к музыке, к спорту. в спорт его матушка не желала отдавать из-за зрения, кому оно мешало? Словом, Гарри был тенью, лишь тенью мистера Певерелла, который восседал в гостиной большого дома. Мистер Певерелл мог зажечь свет, мог его погасить, мог испепелить взглядом, а Гарри не мог. Пока не мог.
Однажды это столкновение должно было произойти. Однажды он должен был встать перед зеркалом и подмигнуть своему отражению. Что видит его отец? Явно не улыбающегося мальчика, не светлое будущее, а мерзкого стервятника, впрочем, зеркало всегда показывает то, что мы хотим видеть.
-И тебе не хворать, - твердым голосом ответил Гарри. Ему не двенадцать, не одиннадцать. Он не должен его бояться. У них, черт подери, одна кровь, у них больше общего, чем они думают сами. Гарри не собирался падать ему в ноги и просить прощения. не за что. Он не выбирал этот университет. Он не даст с собой играть уже, манипулировать. Отец пытался вложить в голову Гарри какие-то свои мысли и суждения, но это слабо получалось. Гарри был ветреным, или слишком сильно не желал этих идей в голове.
Он сложил руки за спиной и посмотрел отцу в глаза. Не страшно. Совсем не страшно, но этого стоило бы опасаться. Гарри видел в нем сейчас суровость, угрозу и врага, но не отца, а потому не боялся. Он не привык бояться посторонних людей. Он умел говорить правду в лицо, он умел отвечать за каждое сказанное им слово, только отец в упор не хотел видеть в Гарри таких черт. Он видел в нем только разболтанность, расхлябанность и безразличие. Что ж. Вам же хуже, мистер Певерелл.
Стоит ли говорить о том, что Гарри думал? Выбирал слова, которые должен услышать его отец, но не хотел быть первым, кто прервет эту тишину. Не сегодня. Он не отнимал своего взгляда, вызывающего, жесткого, словно вкладывая в него все те обиды, все то, что он так долго в себе вынашивал, но это все - только взгляд. Гарри не выдавит из себя слез, мольбы о пощаде, прощении.
-Что-то еще? - сухо спросил он. Пусть сначала выдвинет свое обвинение, а уж дальше Гарри будет думать, что с ним делать.

+3

5

- В реальной жизни у людей заклятых врагов не бывает.
– Разве? Довольно безрадостно!
Sherlock BBC

Томас поморщился – и это его сын? И это... ничтожество он воспитывал в своем доме долгие восемнадцать – почти деваятнадцать лет? Все, чему он успел его научить – это с вызовом смотреть в глаза противнику, сцепив за спиной дрожащие руки? Он видел страх в глазах его собственного сына – он нечасто его видел там. Гарри был на удивление глуп и недальновиден – он недостаточно боялся своего отца. Но он был обучен на собственном опыте, чтобы понимать – исключение из университета ему просто так с рук не сойдет. Впрочем, ему бы ничего не сошло с рук просто так – в любом его поступке Томас нашел бы рычащую, и сделал из проступка проступок. Он бы с большим удовольствием ухмылялся, наблюдая за безрезультатными попытками его сынка казаться лучше, чем он есть, на бесполезные попытки бороться с системой, с окружающим миром, с кухонными приборами – мальчишка и на это был не способен – просто потому, что на кухне заправлял на Гарри – у него было свое место в своей комнате, в гостиной – даже в конюшнях, гори они синим пламенем – у Томаса не было своих конюшен – он держал лошадей за городом в загоне, но даже там у Гарри было свое место – зарезервированное в губернаторской ложе. И теперь – финальный аккорд – вы все поняли правильно. Было. Томас Певерелл решил раз и навсегда – заводить сына было еще большим упущением, чем заводить лошадей – если его скакуны еще приносили ему прибыль, а не только убытки, то вот сынок не страдал подобными почестями – он вообще ничем не страдал, кроме, пожалуй, кошмаров. Вот неприятные сновидения его посещали нередко – Томас мог сказать по датам, когда именно к нему приходили кошмары.
Как минимум, потому, что Тоамасу в эти ночи тоже спалось несладко.
Как максимум, потому, что на следующий день Гарри избегал его взгляда – идеальным вариантом в этот день было не только не встречаться взорами, но и исчезнуть из дома – на сутки, на двое. Помнится, несколько лет назад – мальчика был еще совсем мелким, может, чуть больше четырнадцати – в жаркие июльские ночи ему снилось кладбище. И надгробья – много надгробий, странные люди в черных плащах и его сын, прикованный к белому камню. То довольство, наслаждение, тот восторг, что Томас испытал тогда – это было несравнимо ни с чем – это было словно глоток свежайшего сока, или выдержанного вина – уж что-что, а вина Томас любил. Он смаковал каждую каплю ,что попадала на язык, и не мог насладиться этим до конца. Он говорил, и упивался словами – он не помнил, о чем именно говорил, но он получал наслаждение от каждого слова. Он не знал, зачем люди собрались в таком мрачном месте, но ему было безразлично зачем – они пришли ради него, ради его речей, ради его... миссии. Это чувствовалось как далеко идущая миссия – это ею и было.
Было – опять чертово было.
Все было прекрасно, пока в череду событий не вмешался его сынок. Дьвольское отродье. Нужно было утопить его младенцем. Задушить в колыбели. Искалечить, представив все, как несчастный случай – так, чтобы он не смог вскочить на свои лапы и сбежать из его ловушки. Тот факт, что кладбище было ловушкой даже не оспаривался. Или... или можно было отдать его в приют, пока не стало поздно – или, еще лучше, заставить убить его кого-то из ближайших врагов – разом избавится от нескольких проблем. Впрочем, это не такая и плохая идея... Томас закусил губу. Все еще не такая плохая идея. Решение, что Гарри Певереллу более не рады в этом доме было принято и обжалованию не подлежало. Другое дело, что можно подстрелить еще одного пушистого зверька, обладающего, правда, облезлой шерстью, и мяса практически не имеющего – одни кости – даже бульон из него был бы постным. Впрочем, отложим в сторону замашки каннибала – убить разом двух зайцев – выгнать сына из дома, и подвести Снейков под монастырь – и вечер будет несказанно удачным. Обвинить предателя в смерти мальчишки – что может быть лучше. Пусть поживет там пару месяцев – ближе к августу решение может быть приведено в исполнение. Мальчишка не должен пережить свое совершеннолетие – он не должен претендовать на Наследие Певереллов, каким бы то ни было путем – сейчас у  Томаса есть что наследовать, вот только наследник заслуживает разве что порки.
- Да, - холодно обронил Томас. – Как дела в университете?

+2

6

Обвинения так и не последовало, но это совершенно не значило, что отец ничего не знает. Он ждал, что Гарри сам все расскажет, сам выберет себе свою роль, но Гарри слишком долго думал и подбирал слова, чтобы решить, что он не будет первым. Что бы он ни сказал сейчас - он проиграет. Если он скажет, что его отчислили, значит он нажмет на красную кнопку, что в голове у отца - полный карт-бланш. Нет уж. Пусть лучше он открыто сознается в том, что он никому не доверяет, что он контролирует своего сына, следит за ним, как питон за жертвой в ожидании, пока она уляжется спать. Если он скажет, что все в порядке, то он солжет. Врать такому человеку, как Певерелл, было не страшно, не стыдно и не обидно, но перед самим собой чувствовалась какая-то уязвимость.
С другой стороны - десять минут позора и свобода? Поорет, поорет, перестанет разговаривать недельки на две и слава Богу же! Можно было легко во всем признаться и расслабиться, но Гарри не хотел. Нет. В этой маленькой битве он не хотел быть победителем, но и слизняком тоже становиться не собирался. Пусть даже только в своих глазах.
Порой казалось, что Гарри преувеличивает, и на самом деле его отец не так страшен. Возвращаясь домой, он искал в нем хоть что-то человеческое, но, видимо, всю свою душу он распродал за куски своего концерна. Так и валяются никому не нужные, никчемные душонки Певерелла, зато у него есть власть и деньги, которые решали все. В минуты, когда он так смотрел на Гарри, как смотрит сейчас, Гарри наполнялся какой-то гордостью за то, что он может спокойно стоять. Страх потихоньку уходил, но здравый смысл не покидал его голову. Он умел чувствовать, потому что свою душку он никому не отдавал, и Певереллу не отдаст.
Был бы его отец хоть немного человечным, то можно было бы закатить философскую мысль о том, что университет не дает того образования, которое должно быть, что книги - это не все, что многое можно постичь лишь на практике, но, черт подери, Гарри прекрасно знал, что за этим последует - гнев, ярость, ненависть - все это такое холодное и мерзкое, что будет ощущение того, что тебя опустили в смолистую слизь, от которой и не отмоешься никогда, так и подохнешь в ней, задыхаясь.
-В каком университете? - непонимающе удивился Гарри, словно он учился в трех университетах и просто уточнял, словно вообще ничего не произошло. Начался новый аттракцион - выведи Томаса Певерелла из себя. Конечно же, Гарри осознавал, что отец может вспылить, но уже даже воздух заряжался чем-то неуловимым, что впитывалось в Гарри и, вероятно, в его отца. какая-то невидимая нить связывала их, и Гарри чертовски хотел ее разорвать, раз и навсегда, чтобы было легче дышать, чтобы в голове никто не копался, чтобы можно было решать самому, пусть неправильно, пусть с ошибками, пусть он даже умрет где-нибудь, но сам!
Он оперся плечом о дверной косяк, расслабившись, мысленно даже порадовавшись той игре, которая созрела в его голове, руки засунул в передние карманы джинс, а взгляд по-прежнему блуждал по темной фигуре отца.
"Совсем не похож...мы совсем не похожи? Или мы одинаковые? Равные? Во мне ведь есть что-то от тебя, Певерелл...но я от этого избавлюсь..." - и чудилось, что эти мысли уже когда-то звучали в его голове, что он однажды уже боялся быть слишком похожим на Певерелла, что странно - они ведь отец и сын, сын всегда хочет походить на отца...

+2

7

Но как бы вы хорошо не научились выражать личность в линии и цвете, ничего не получится, если эту личность незачем выражать.
Д. Фаулз «Коллекционер».

- Можешь не строить из себя идиота, все равно, хуже, чем есть на самом деле, уже не получится, сын, - последнее слово немного отдавало запахом сероводорода. Протухшие яйца – вот как для Томаса Певерелла пах его отродье. Даже сама идея о том, что это ничтожество, стоящее в дверях является его отпрыском, вызывала у него рвотные позывы.
- И в демонстрации своей трусости более смысла нет – я уже знаю, что тебя отчислили.
Тот факт, что это создание бесполезно, был понятен еще годы назад. Тот факт, что оно еще и трусливо поджимает хвост, страшась наказания, и корчит из себя невинную овечку перед закланием, только прибавлял пьесе остроты, а Томасу отвращения. 
- Я жду объяснений. Неужели элементарные правила поведения в этом университете были столь непосильны для твоего жалкого умишки? Ты хочешь сгнить в канаве на обочине жизни, как все эти неудачники, не способные мыслить?
Он шипел едва слышно, но акустика комнаты разносила шипение в самые укромные уголки залы. Томас Певерелл был увлекающимся игроком, отличным игроком, и в нем погиб прекрасный актер драмы – он разыгрывал представление с того самого момента, как Гарри вошел в комнату, и сейчас сцена достигла своей кульминации. Разгневанный, разочарованный отец выговаривает своему чаду за грехи его. Практически «Блудный сын». Или «Генрих V». Жаль, только из того обрубка личности, что сейчас мнется у дверей, не выйдет короля Англии, который вернул короне Уэльс и одерживал победу за победой над французским королем. Впрочем, над Безумным Карлом VI и его неорганизованными военачальниками, которые в ночь перед битвой предавались прелюбодеянию и хлестали вино через край, и младенец бы одержал победы, а не только один из самых выдающихся полководцев Англии в столетней войне. Из Томаса бы вышел прекрасный глава государства – но он давно отверг идею о том, чтобы править страной, сидя на железном троне – гораздо удобнее этим заниматься сидя в мягком кресле у экрана ноутбука и торжествующе улыбаться, видя небольшую змейку на крышке каждого второго устройства в этом городе. Даже сейчас, Томас излучал ярость, негодование и неудовольствие. Его глаза выражали всю эту нелицеприятную гамму чувств, а сам он блаженствовал, понимая, что даже в этой комнате на огромном кристаллическом экране стоит логотип его компании. Генрих VI  когда-то оправданно не доверял своему сыну, и его паранойя стоила ему жизни. Он не заметил, как повеса и алкоголик превратился в война. Томас Певерелл такого не допустит – он просто убьет это порождение его ДНК раньше, чем тот успеет одуматься и оскалить зубы. Как бы не был умен и велик основатель «Kobra», своих врагов он предпочитал уничтожать, а не принижать.
И Гарри Певерелла вскоре ждет та же участь.
- Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! – Властно, надменно, без права на ошибку и без надежды на спасение продекламировал Томас Певерелл.
Конец первого акта. Занавес.
Томас Певерелл питал нежную любовь к Шекспиру.

+2


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Gaudeamus? Et nolite.