HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Что случается с миром после того, как с ним случается всё худшее? (с)


Что случается с миром после того, как с ним случается всё худшее? (с)

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

1. Название
Что случается с миром после того, как с ним случается всё худшее?
2. Участники
Алиса Лонгботтом, Фрэнк Лонгботтом.
3. Место и время действия
Дом Лоухиллов, около 10 лет назад.
4. Краткое описание отыгрыша
Он практически напрочь разлюбил свою работу, а жена накрепко влюбилась в женщину.

0

2

Дом казался пустым и холодным, как всегда по вечерам, и только из окон кухни ложились на дорожку квадратики теплого желтого света. Фрэдди шел к ним, как идет в шторм корабль к маяку. Только все шторма бушевали внутри.
Они только что раскрыли это дело. Он и Мартин. Фрэдди все еще помнил, стоит опустить веки, грубо сколоченный деревянный дом, мужчину с вытатуированной виселицей на шее и детей. Худых, изможденных, запуганных детей в подвале этого дома. Детей, которые пропадали несколько  лет, которых они искали больше года – и наконец-то нашли.
Из двенадцати пропавших в живых осталось двое.
Мартин говорил что-то, сейчас, когда все уже закончилось, Фрэдди казалось, что он даже помнит слова. Тогда все, что он слышал – только шум крови в ушах. И ненависть, такую черную, что она начинала обретать плоть и голос.
У них с Адель не было детей. Но что, если бы были?
Не было перестрелки, было только везение и бесконтрольная наглость. И много крови. И осипшие, страшные крики детей и смех мужчины с вытатуированной виселицей на шее. И запах смерти, въевшийся, казалось, в саму кожу.
Никогда еще Фрэдди так сильно не хотел убить кого-то.
- К черту эту работу, – ругался Мартин после.
Когда они несли двух выживших детей, тонких, как соломинки, к полицейской машине.
- К черту эту работу, этих маньяков, вот это все. Лучше бы я переводил бабушек через дорогу! – продолжал Мартин.
- Заткнись, – сказал тогда Фрэдди. - Просто заткнись.
Запах крови пропитал его волосы, вцепился в одежду. Запах крови напоминал о том, в чем Фрэдди не мог признаться даже себе: ему понравилось. Убивать. Нести возмездие. Стоять на самой грани.
Он не хотел бы почувствовать это вновь.
Он боялся почувствовать это вновь.
В кухне горел свет, теплый, и сладко пахло вином. И сладко пахло духами Адель и ее кожей.
- Привет, – сказал Фрэдди, останавливаясь в дверном проеме.
Адель сидела за столом, и блики света играли в кольцах на ее пальцах, в ее пьянящего цвета глазах. Она казалась воплощением жизни. Смыслом жизни.
Когда она подняла голову, Фрэдди показалось – вся вселенная смотрит на него. Вся вселенная ждет от него ответа.
- Мы раскрыли дело, – сказал Фрэдди хрипло.
В горле пересохло, перестало хватать воздуха. Фрэд протянул руку, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Не успел. Пол больно ударил по коленям.
Если я отключусь, ей меня не поднять.
Потом была темнота.

Отредактировано Frank Longbottom (2017-10-03 16:02:37)

+2

3

Шелест колес под сводами гаража. Шелест студенческих рефератов. Шелест обертки от пачки сигарет.
Шелест в небольшой клетке.
Шелест соломы в деннике.

Войдя в дом, Адель разулась, стряхнула с волос капли мелкого дождя, прошедшего над Лондоном совсем недавно.
Свет в прихожей напоминал темное, тяжелое золото. Прислонив к стене трость, она сняла черный пиджак, повесив его на вешалку. Только что курила на крыльце, а уже хочется ещё.
Тяга на две сигареты подряд - плохой знак. Переодеться в домашнее не хотелось. Ей не шли махровые халаты и пушистые тапочки. Так и осталась: чулки, деловой костюм, полный набор украшений и сдержанный макияж.

"Скоро вернется Альфред, если вернется... - заглянула в холодильник и присвистнула: - Я дерьмовая жена".

Сняла трубку телефона, набрала номер, слабо усмехаясь оператору на том конце:
- Я хочу заказать доставку на дом. Да, через час. Мгм... как обычно.
Лилит сказала бы, что еда на дом - при их относительно средних зарплатах, это неразумно. Дорого, невкусно, бессмысленно.
Однако, ещё меньше, чем уютные халаты, Адель было к лицу стояние у плиты.
Её бывшая лучшая подруга плавала по быту как рыба в воде. Она могла одновременно готовить рагу и наглаживать рубашки, попутно вычесывая кота где-то в коридоре и выясняя через систему вентиляции сделал ли ребенок уроки.
Адель не знала точно, как живет миссис Снейк, но ей казалось, представить могла довольно безошибочно.
Лилит неустанно спасла чье-то здоровье и разводила на заднем дворе цветы.
Лилит ездила на велосипеде и читала Брэдбери.
Лилит была счастлива.
Распихав доставленную еду в полупустой унылый холодильник, Адель села за кухонный стол. Скоро муж переступит порог...выжатый, издерганный, усталый.
И на-ка тебе.
Еда из безликого пластикового контейнера и чай из пакетика, щедро залитый кипятком. Кипятком, чтоб можно было сжечь верхнее нёбо и хоть что-то почувствовать.

Как ты давишься этим воздухом?

Здесь уже почти восемь лет перестало хватать кислорода на двоих.
И он вырезает себе жабры чуть ниже ребер.
Пластик и полиэтилен. Тяжело жить с куклой. Со сломанной куклой, должно быть, нестерпимо.

- Мы раскрыли дело.
Он говорит. Задержав взгляд где-то между плечами супруга и его горлом, Адель чувствует, как в уши набилась иллюзорная вата. Фрэдди шатает, ведет вперед, в сторону.
Без единой мысли в голове, точнее с мыслью - я хотела сказать наконец, что ухожу - она бросается вперед и, конечно же, не успевает.
Вернее, не так. Он падает на колени и она по наитию делает то же самое, поддерживая отключающегося мужа за плечи. Его полный вес она бы не удержала, а так...можно подложить под затылок ладонь и отчасти неуклюже опустить на пол.
Пахнет кровью, безвыходностью и отчаянием. Ресницы Альфреда чуть трепещут и поддых бьет дежавю.
Больное колено словно ударяет электроток, на периферии слуха мазутный перезвон безумного смеха из её кошмаров. По подушечкам пальцев стекает дробленая дрожь.
Она цепляется за одежду Фрэда, на удивление ловко расстегивая пуговицы на рубашке и с силой растирая у грудины и под ключицами. Плечи сводит, под ребрами колет и колотит. Собственная тень превращается на стене в четверку силуэтов, пляшущих около них.
Ужас бежит вдоль вен. Это просто обморок от перенапряжения, черт бы побрал полицию, но почему же тогда чудится, что он откроет глаза и не узнает её.
- Ф...Фрэдди.
Раскаленно-сухими трещинами интонаций.
Потрясла за плечо:
- Альфред!
Будь здесь Лилит, она вспомнила бы про окна настежь, нашатырь и воду. Лилит здесь нет. Как и пола, потолка, стен, дома, улицы, неба, города и земли.

Отредактировано Alice Longbottom (2018-02-24 18:09:31)

+4

4

Знаешь, как это бывает? Ты видишь ее глаза, а потом над головой смыкается темнота. Знаешь, как это бывает? Ты бежишь вперед, и тебе все равно не успеть.
Знаешь, как это бывает? Ты пытаешься спасти хоть кого-то, но теряешь всех. Даже себя.
О, ты знаешь, Альфред Лоухилл.
Фрэдди, для друзей и врагов.

Ему показалось, что все это происходит не с ним. Что это не его гостиная плывет перед глазами, скатываясь в бок, как будто что-то перекосило угол зрения. Что это не его тело становится вдруг чужим и ватным. Что это не его сознание мутнеет, не его глаза теряют фокус.
На самом деле все это происходило с ним.
Альфред успел подумать отстраненно, что терять сознание неприятно. И очень страшно.

Тепло ладони под затылком. Тепло ладоней под ключицами.
- Я в норме,  - сказал Альфред раньше, чем открыл глаза.
Веки были тяжелыми, как и все тело. Зато остальные чувства вернулись – и на том спасибо.
Под лопатками было твердое покрытие пола, болезненно-неприятное. Он же не ранен, отчего же тогда так больно в груди? Почему так больно все, даже дышать?
Фрэдди приложил усилие, чтобы сделать вдох. Еще и еще. Старался дышать медленно и размеренно, возвращая себе способность думать и чувствовать, возвращая контроль над теплом, прогоняя хаос из мыслей. Прогоняя ужас. Воздух пах пылью их необжитого (год за годом необжитого!) дома, кровью и потом, порохом, кровью и гарью. Воздух пах сладкими духами Адель, густыми, как смола, терпкими, как вино. Фрэдди уловил этот запах сквозь тысячу других, вдохнул его, как вдыхают нашатырь. От каждого вдоха становилось легче.
- Я хочу…  - голос сорвался хрипом, сухие губы не слушались. Фрэд нервно облизнул их, сглотнул. Казалось, слюна царапает гортань. - Мне нужно…
Это все было не то. Не то начало, не те слова.
Почему-то показалось, что они уже много лет говорят на разных языках и не понимают друг друга, только делают вид, что понимают.
«Я люблю тебя» звучит пресно и лживо. Есть ли между ними то чувство, которое определяется этим словом? Говорили ли они друг другу, что они чувствуют на самом деле? Хоть когда-нибудь?
Может быть – самое время начать?
Не открывая глаз, Фрэдди поймал худые пальцы Адель, прижал ее ладонь к своим губам – кольца царапнули кожу. Ему не хватало ее тепла. Ему нужно было ее тепло больше всего на свете.
- Мне страшно, – озвучил Альфред то, что чувствовал на самом деле.
Мне страшно, потому что я не уверен, что знаю, кто я. Не уверен, что знаю себя. И еще, потому что я все больше не уверен, что знаю тебя. И что узнают когда-нибудь.
Теперь можно было открыть глаза, но все еще невозможно было отпустить руку жены. Все еще невозможно было перестать касаться сухими губами тонких пальцев, то ли в надежде согреть их, то ли просто пытаясь хоть что-то почувствовать.
Альфред пробежался глазами по деловому костюму Адель, рассмотрел все ее украшения, прежде чем заставил себя перевести взгляд на ее лицо.
Она не бросила его, хотя когда он упал – что ей стоило перешагнуть через его тело и пройти в эту дверь?
Откуда вообще в голове такие мысли?

Очень медленно, как будто тело было разорвано невидимыми пулями, как будто каждое движение могло причинить неожиданную и слишком сильную боль, Фрэдди сел на полу. Сжал ладонь Адель двумя руками.
- Я никогда не рассказывал тебе о работе. Ну, почти никогда. Это был такой… негласный договор между нами. Помнишь? Я обещал тебе, что это тебя не коснется, что бы там ни было, но…
Но оно касается меня. Сильнее, чем я ожидал. Глубже, чем я могу вынести. Страшнее, чем все то, с чем я могу справиться один.
Фредди заставил себя разжать судорожно сжатые пальцы, и теперь ладонь Адель просто лежала на его ладонях – она могла забрать ее, когда ей вздумается.
- Но это дело… слишком, – Фрэд криво усмехнулся. -Слишком. Мне… Адель, пожалуйста, можно я тебе все расскажу?

+4

5

Я пыталась быть примерной женой,
Я пыталась сойти с ума.
Я пыталась, с экзистенциальной виной,
Разобраться со всем сама.
Я хотела спеть вам про все дела,
Но забыла все слова, кроме слов:

Без меня не завертится мир.

- Я в норме.
Он не открывал глаз, что по-прежнему туманно нервировало и она теперь грустно смотрела на дрожащие веки, на ресницы, на бледноватые заострившиеся черты лица, вечно искаженного хроническим переутомлением. Ощущала рваное движение грудной клетки под пальцами, задумчиво рассматривала скулы, которые раньше часами(и правда часами, даже дольше, даже лучше, потому что время останавливалось рядом с ним) можно было обрисовывать теплыми ладонями. Пока те были ещё теплыми. Пока нить накаливания в её душе не перегорела, разбрасывая повсюду мрак длиной дольше, чем живут резко помилованные за секунду перед казнью через отсечение головы.
Больше всего на свете Лоухилл не любила фильмы и иные произведения про оживших мертвецов. Во-первых, это было пошло, во-вторых, неинтеллектуально, в-третьих, низкосортно и совершенно без отсутствия годного юмора, а в-четвертых она и так слишком часто ощущала себя воскресшим покойником. Без рассудка, без сердцебиения, без цели.
Следовало правильно понять: она жила с полицейским, она знала что люди и прочие живые существа умирают, она прекрасно была в курсе того, что происходит с мертвой органикой, она не боялась смерти. Смерть - фаза, вспышка, щелчок, разноскоростной переход из цветного в черно-белое.
Виски кололо, дергало и неумолимо тяжелело в солнечном сплетении.
Первый вдох. Второй вдох.
- Я хочу… - он продолжает старательно дышать, вот же умница, его губы неторопливо двигаются, как приклеенные к лицу, как неумело загримированные в спонтанный образ шута и Адель с трудом сдерживается, чтобы не провести по ним пальцами, чтобы не поцеловать вглубину, мерно наклонившись, долго: - Мне нужно…
Она коротко и тихо то ли ахнула, то ли судорожно выдохнула, когда Альфред, привлекая её холодную руку к своим пересохшим губам, признался:
- Мне страшно.
"Мне тоже" - хочет признаться и лишь плотнее смыкает губы, потому что страх это не то единственное и последнее, что должно объединять двух людей, которые нашли друг друга, влюбились, стояли перед алтарем, обменялись кольцами, клялись быть вместе до конца дней.
Нет, это не та параллель, которая должна оставаться после обрушения семейного гнезда.
Нам страшно.
Страшно.
Здорово. Давай бояться вместе?
Не давай.

- Я никогда не рассказывал тебе о работе. Ну, почти никогда. Это был такой… негласный договор между нами. Помнишь? Я обещал тебе, что это тебя не коснется, что бы там ни было, но… Но это дело… слишком. Слишком. Мне… Адель, пожалуйста, можно я тебе все расскажу?

Как же тебе потом всё расскажу я? Когда я наконец тебе всё расскажу?
У неё в груди расцветали темные лотосы и черный, кудрявый папоротник. Не отнимая своей руки, жена не стала вставать, вместо этого поудобнее устроившись на полу так, что её колено смутно упиралось супругу в бедро.
Тонкие пальцы второй, пока ещё свободной руки, забрались на его запястье, словно хотели держать чуть повыше гладкого костного камешка и не за что-нибудь, а за сам пульс.

- Можно. Я тебя слушаю.

Отредактировано Alice Longbottom (2017-11-25 04:54:29)

+2

6

Говорят, что к смерти держаться ближе
должен тот, кто точно намерен выжить,
только это — сказки из старых книжек,
а герои тонут в потоках лжи.

Тук-тук-тук – дробный стук сердца отдается в висках. Оно как будто работает неверно, не так, как должно, не так, как задумано природой. То слишком быстро, то слишком медленно перекачивает кровь.
От этого умирают?
Нет.
Умирают от пули, умирают от ужаса, от взрыва газа, от рванувшего на красный красного же седана. Умирают от чего угодно.
Он, Альфред Лоухилл, полицейский по призванию, трус по сути, очень хорошо знает, от чего могут умирать люди. Если бы его спросили – он мог бы назвать больше сотни причин. Обрыв троса лифта, сошедший с рельсов поезд, удар по голове тяжелым предметом. Альфред Лоухилл ненавидел смерть, ненавидел сбросившихся с крыши подростков, чьи мозги украшают асфальт причудливыми кляксами. Ненавидел не пристегнувшихся пассажиров на переднем сиденье, вылетающих через лобовое стекло и насаживающихся на толстую ветку стоящего неподалеку дерева. Ненавидел распухших, зеленоватых утопленников с бельмами глаз и выпроставшимся из опухшего рта осклизлым червем языка.
Ненавидя мертвых, Альфред Лоухилл был не прочь считать себя достойным того, чтобы переводить преступников из одного мира в другой. Из мира живых, в мир мертвых. Этакий Харон местного пошиба. Не надо монеток.
Об этом ты хочешь рассказать своей жене, Альфред Лоухилл?
Как вообще о чем-то подобном можно рассказать?

Если бы она могла читать его мысли, могла забраться в его голову и увидеть калейдоскоп крови на пыльном сером асфальте, частокол переломанных костей, взрыв внутренних органов, с которым в живот вонзается пуля – наверняка, если бы она увидела все это, она не осталась бы рядом. Не села бы сейчас на полу, выбрав позу поудобнее, не прижалась острым коленом к его бедру.
Если бы она могла читать его мысли – она никогда не стала бы его женой.

- Можно. Я тебя слушаю, – ответила Адель, и Альфред испытал вдруг короткий и острый приступ благодарности, горячей, как расплавленный свинец.
Она могла не знать ничего о нем, но она была с ним, она выбрала его, она снова и снова выбирала его. Если кто-то скажет, что на свете есть хоть что-то ценнее этого, он, Альфред Лоухилл, готов самолично пустить ему пулю в лоб.

Ну так что, Альфред Лоухилл, Фрэдди для друзей, с чего ты хочешь начать?
- Это… не так просто, - медленно выговорил Фрэд, давая себе передышку, короткую паузу на то, чтобы подумать. Чтобы сложить в голове многогранный паззл, описывающий его работу и это последнее, богами всех религий проклятое дело.

Вспышка.
- Поезжайте, опросите свидетелей, вот вам адрес. Дело простецкое: дети в этом возрасте только и делают, что убегают из дома. Им же наплевать, что родители беспокоятся и ищут их с полицией. Ну и помните: вам захочется ее отшлепать, так что держите себя в руках, этим займутся ее собственные родители.
Вспышка.
- Найдено тело, поезжайте. Мальчик. Нашли местные жители. Судмедэксперта возьмите. И это… осторожнее там. Он очень плох, говорят.
Вспышка.
- У нас есть наводка.
Вспышка.
- Это третий ребенок за два месяца. Работайте. Работайте быстрее. Думайте. Это, мать вашу, не дерьмовый сериал, в котором в конце вы становитесь героями, потому что режиссер так захотел. Это гребаная настоящая жизнь. И в этой гребаной настоящей жизни дети умирают под пытками.
Вспышка.
- У вас есть дети, Альфред Лоухилл?
Вспышка.

Фрэд растерянно поморгал, выныривая из воспоминаний, полных чужих голосов, запаха дешевого кофе в офисе, запаха дешевой кожи в салоне полицейского автомобиля. Адель держала его за запястье, ее худые пальцы касались пульса, как будто она не была уверена, что у него бьется сердце. Как будто она хотела быть точно уверена в том, что он жив.
- Ты, наверное, слышала о том, что в городе пропадают дети, – начал Альфред хрипло. - Не только в городе, конечно. В окрестностях тоже. Об этом одно время писали в газетах, потом не писали, потом писали опять. Сейчас будут писать другое. Наконец-то.
Фрэдди рассмеялся лающе, невесело. Сейчас в газетах его назовут героем. Потому что это его пуля легла главарю банды между светлых бровей. Потому что это он вынес на руках одного из похищенных детей – девочку с запавшими глазами и разорванными уголками губ. Потому что это его интуиция привела их с Мартином к этому чертовому дому, спрятанному в чертовом поле.
- Ты не спрашивала, а я не говорил, но этой истории больше десяти лет, – Фрэд скривился невесело, поморщился, как от боли.
Разве это не было болью? Разве сейчас ты не чувствуешь боли? Не тянущего восторга от хорошо проделанной работы? Не удовлетворения от отличной стрельбы. Не радости от того, что больше это не повториться?
Это хорошая боль. Сладкая. Боль, с которой из тела выходит яд. Разве ты не чувствуешь ее?
Нет.
Я чувствую ужас.

- Их находили, этих похищенных детей. Мертвыми. Снова и снова. Год за годом. Больше десяти лет, а мы ничего не могли сделать. Мы проверили тысячу зацепок, обшарили тысячи домов, заброшек, притонов. Посадили гору ублюдков, наркоманов, маньяков, насильников, убийц. Но мы не могли найти этих людей. А дети продолжали пропадать.
Нужно было замолчать, потому что на словах все это звучало иначе. Не так пугающе, не так… отчаянно.
Фрэд не знал, как объяснить Адель то, что он чувствовал год за годом, приходя в департамент, открывая очередную газету. Я не справился, не справился, не справился -  бесконечное количество раз.
- Я не знаю, сколько пропало детей. Эта информация есть в департаменте, ее собирают специальные люди. Наверное, ее никому нельзя получить, чтобы не… чтобы не прийти в отчаяние. Не испугаться. Не знаю. Я не хотел бы знать. Я просто хотел найти. Найти этих людей и посмотреть им в глаза, – с губ снова сорвался смех, хриплый, надломленный. - Я нашел их сегодня. В крошечном заброшенном домике в поле. Не представляю, почему мы его пропустили. Почему мы не нашли его год, два, десять лет назад.
Тогда это был бы не я.
Тогда это мог бы быть не я.

Альфред поднял, наконец, глаза, до того глядящие в пол, заставил себя посмотреть на Адель. Слова давались с трудом, слова горькой патокой липли к нёбу. Больше всего на свете Фрэдди хотел бы, чтобы это происходило не с ним. С кем угодно, только не с ним.
- Я посмотрел в его глаза. Человека, который делал это. Который больше десяти лет воровал этих детей, избивал их, пытал и насиловал, – Фрэд помолчал. Нужно было замолчать насовсем, оставить эту тему, остановиться – но он не мог. - Я хотел увидеть в них безумие. Ждал его, искал, но знаешь… Он был нормальным. Абсолютно нормальным, Адель. Он делал это, он, черт возьми, делал все это просто потому, что он хотел это делать.
Фрэдди сглотнул и прямо посмотрел жене в глаза.
- Я его убил.

+3

7

у меня синяки, как у майкла джексона.
у меня кулаки, как у майка тайсона.
у тебя - замки и крутые лестницы,
по которым все время кто-то взбирается.

приходи ко мне, я оставлю на вкусное.
(сколько можно это ставить на красное?)
сделаем с чувствами что-то прекрасное.
время года кодой звучит торжественно.

все, кто был со мной, друг другу не нравятся.
мне смешно, что даже самую мертвую женщину
здесь считают самой-самой первой красавицей.
но в этом мире место встреч не меняется.

и потому здесь каждой зимою так холодно.
одна звезда была над городом.
я верю, что её сковало холодом не навсегда.

посмотри и скажи - чего тебе хочется?
до тех пор, пока она ещё вертится,
в то, что моя любовь не закончится, -
пусть тебе верится. пусть тебе верится.

- Это… не так просто, - он начал с трудом, вынужденно останавливаясь, чтобы как-то подготовиться, сплести себе картонный доспех: - Ты, наверное, слышала о том, что в городе пропадают дети.
Трепещуще задержала вздох, с силой кусая нижнюю губу с внутренней стороны. Во рту появился металлически-солоноватый вкус крови, но Адель его проигнорировала. Молоточки немелодично, но громко застучали в висках, барабанно, за ребрами чуть жгло, как бывает когда долго пытаешься не дышать.
У неё всегда были проблемы с контролированием дыхания, чем она выводила из себя любого специалиста, пытавшегося посоветовать какую-нибудь методику размеренных дыхательных практик.
Серьезно, вы считаете, что я всего лишь должна правильно дышать, чтобы мне стало лучше?

- Если у тебя не работают обе ноги, то инвалидная коляска подойдёт лучше трости. Шевелись!
Сгрузив наконец Лоухилл на стул, Ригель решительно отобрала у неё трость и сумочку, мягко положив освободившиеся руки на колени.
- Медленный вдох на три такта и такой же медленный выдох.

- Хроническая дыхательная недостаточность есть?
Не особенно церемонясь, Ригель расстегнула чужую сумочку и вытряхнула содержимое на стол.

- При депрессии с лоразепамом надо обращаться осторожно. Адель? - позвала она, наклоняясь вперёд, чтобы их лица оказались на одном уровне. - Медленно начинай дышать в обычном ритме.

Ладно, ладно, хорошо. Хорошо - Она могла совладать с дыхательным ритмом Адель Лоухилл. А если не совладать, то сделать так, чтобы весь воздух из груди вышибло начисто.

- Их находили, этих похищенных детей. Мертвыми. Снова и снова. Год за годом. Больше десяти лет, а мы ничего не могли сделать. Мы проверили тысячу зацепок, обшарили тысячи домов, заброшек, притонов. Посадили гору ублюдков, наркоманов, маньяков, насильников, убийц. Но мы не могли найти этих людей. А дети продолжали пропадать.

- Я посмотрел в его глаза. Я хотел увидеть в них безумие. Ждал его, искал, но знаешь… Он был нормальным. Абсолютно нормальным, Адель. Он делал это, он, черт возьми, делал все это просто потому, что он хотел это делать.
Адель посмотрела на него, но взглядом не встретилась, точно боязливо... уткнувшись куда-то в скулу.
Она страшилась не того, что увидит в глазах Альфреда, совсем наоборот. Того, что Фредди мог найти в её взоре.
И дело было даже не в, жгутом скрутившемся посреди души, патологическом ненормальном чувстве к коллеге по университету, нет. Не обиделась и не испугалась бы, если б муж догадался.
В зрачках миссис Лоухилл дремали её сны - год от года слишком реалистичные. Превращающиеся в видения, когда недостаточно ущипнуть, недостаточно даже отрубить себе руку, чтоб успешно понять, где явь.
Альфред выворачивался наизнанку.

- Я его убил.
Альфред выворачивался наизнанку.

- Я бы тоже убила его.

"Неужели, ты думаешь, что я не знаю твоих демонов по шагам, по тайным латинским именам, всех наперечет?. Неужели, ты думаешь что, убив монстра, рухнешь в пропасть или грязь, а я не протяну руки?"
Хотелось назвать как-нибудь слащаво и пошло, в духе Паланика.
Малыш, детк, карамелька, пончик.
Они всё ещё сидели на полу.
Адель переменила позу и мягко толкнула его в плечи, вынуждая опереться спиной о стену, а сама оседлала колени.
Оседлать - это вообще у неё самое любимое, как все уже поняли.
Пальцы легли на виски мужа с обеих сторон, зарылись в волосы, потянули ближе:
- Иди ко мне. Вот так, хорошо. Я...я, наверное, принимаю недостаточно хорошие колеса от снов. Для снов. Во время, до и после сна, три раза в ночь. После того как я...после травмы, сны стали совсем другие. Я вижу, как ты приносишь домой лошадку-качалку. Как я хожу с большим животом и добродушно ворчу на то, что не влезу через три года в жакет. Как мы выбираем мужское имя. Наш мальчик идет в школу. А потом просто пропадает. Через несколько лет...ты. Находишь его. Мы стремглав летим в больницу. Врачи говорят...издевательства были слишком долгими и тяжелыми, рассудок невозможно спасти. Я смотрю на моего...на нашего мальчика, а он весь пепельно-седой. В пятнадцать-то лет. Он находит меня глазами. И не узнает. Мы приходим к нему каждый день, он кидает мне в ладони разноцветные фантики от конфет, я закладываю ими книги, а книг у нас море.
Проходят года, всё это время я мечтаю о чуде и молюсь. Прихожу в самый последний раз, уже без тебя. С трудом фокусирую ничего не видящий, туманный взор и он говорит Мама, а я спрашиваю - кто ты?

+3

8

Есть простые вещи, актуальные в каждом из дней –
осенью вода и воздух становятся холодней,
не оставляй открытую форточку, не стой на ветру,
и - я буду любить тебя, пока не умру.

Rowana

Когда раскрываешь кому-то душу, главное быть уверенным, что потом сможешь закрыть приоткрытую дверцу раньше, чем все твои демоны, толкаясь, выберутся наружу.
Душа вообще такая штука, которую лучше держать закрытой – это Альфред понял в далекой чумной юности, когда за алкоголем и куревом так приятно было делиться тем, что внутри. Главным в эти моменты было найти тонкий баланс между тем, что ты на самом деле чувствуешь и тем, что твои слушатели смогут выдержать. У Фрэдди это получалось отменно. Истерики вообще обладают талантом излагать переживания так, чтобы цеплять за живое. Главное в изложении переживаний: не переходить черту.
Фрэд хорошо знал, что он такое. Всегда. И прятал это знание так хорошо, как мог и умел.
Бритвенные лезвия разделяли кожу, красное пульсировало в разрезах, красное вытекало изнутри, и с ним уходило излишнее напряжение, грозящее прорваться.
Сложно все время скрывать, что ты есть, Альфред Лоухилл? Сложно все время пытаться быть кем-то другим?
На самом деле он не был кем-то другим. Он просто любил боль. Умел чувствовать боль. Это не то, что стоило бы выставлять напоказ. Это не то, что стоило бы выставлять напоказ, будь у него какая угодно другая работа, а не только та, где чем меньше ты чувствуешь, внутри и снаружи, тем дольше ты продержишься.
А между тем, чтобы спасаться в самоповреждении и тем, чтобы хотеть убить кого-то другого – огромная, огромная разница.
Миг осознания стоит тысячи молитв, не так ли, Альфред?
Фрэдди, для друзей и врагов.

- Я бы тоже убила его, – сказала Адель, и это сломало натянутое струной напряжение между ними.
Или ты его только придумал?
Неужели ты на самом деле думал, что она не знает твоих демонов?
Неужели ты на самом деле думал, что из всех сомнений и надежд она выберет не тебя? После всего, что между вами было? После всего, чем вы были?

Она знала. О, она знала всех его монстров наперечет.
Видела каждый разрез, помнила каждый шов, каждую рваную рану, каждую гематому и ссадину. Знала его тело, как знают карты, знала все, все пути от наслаждения к боли и обратно.
Адель не была картографом, не была путешественником, она была владельцем. Единственным и полноправным владельцем его тела, его души, его сердца. И всех его чудовищ до кучи.
Их безумие складывалось элементами паззла в единую картину, их зависимость, фиксированность друг на друге была бы чудовищной, если бы не оказывалось настолько необходимой. Для них единственных не имели значения времена и пространства, они были созданы друг для друга, и эта была та единственная религия, в которую Альфред соглашался верить.
И Адель Лоухилл была его единственным богом.

Адель оседлала его колени, к лопаткам прижалась твердая поверхность стены, такая холодная по сравнению с горячей Адель. Пальцы зарылись ему в волосы, и следом прокатились мурашки, разошлись вдоль спины, вынуждая задержать дыхание.
- Иди ко мне. Вот так, хорошо. Я...я, наверное, принимаю недостаточно хорошие колеса от снов. Для снов. Во время, до и после сна, три раза в ночь. После того как я...после травмы, сны стали совсем другие. Я вижу, как ты приносишь домой лошадку-качалку. Как я хожу с большим животом и добродушно ворчу на то, что не влезу через три года в жакет. Как мы выбираем мужское имя. Наш мальчик идет в школу. А потом просто пропадает. Через несколько лет...ты. Находишь его. Мы стремглав летим в больницу. Врачи говорят...издевательства были слишком долгими и тяжелыми, рассудок невозможно спасти. Я смотрю на моего...на нашего мальчика, а он весь пепельно-седой. В пятнадцать-то лет. Он находит меня глазами. И не узнает. Мы приходим к нему каждый день, он кидает мне в ладони разноцветные фантики от конфет, я закладываю ими книги, а книг у нас море.
Проходят года, всё это время я мечтаю о чуде и молюсь. Прихожу в самый последний раз, уже без тебя. С трудом фокусирую ничего не видящий, туманный взор и он говорит Мама, а я спрашиваю - кто ты?

Голос Адель отдавался в висках, она говорила негромко, но каждое слово – громче набата, страшнее сигнала тревоги, больнее пули, прошивающей грудь.
У нас нет детей, Адель.
Мальчика, которого ты видишь во сне – не существует.
Всей этой жизни, о которой так мечтала для меня моя старушка-мать, с долгими вечерами у камина, с беременной тобой, с маленьким спиногрызом с твоими глазами, который день ото дня становится выше – и все больше похожим на тебя – этой жизни у нас нет.
У нас есть другая.
Та, в которой ты не можешь заниматься тем единственным, что любишь, а я убиваю людей.
Этого мы хотели для себя?
Этого мы хотели друг для друга?

Нужно было сказать, что это всего лишь сон, но именно эти простые слова не шли с языка. От рук Адель распространялось колкое тепло, и вслед за ним уходило сковывающее напряжение в плечах и спине. Альфред положил ладони жене на бедра, повел с мягким нажимом, сначала вниз – до колен, потом обратно.
- Я не хочу для нас такой судьбы, – наконец смог сказать вслух. - Знаешь, говорят, что иметь и потерять – важнее, чем не иметь. Но я не хочу для нас той жизни, которую ты видишь во сне. Никогда. Ни за что. Я хочу эту. Эту, в которой мы есть друг у друга.
Фрэд приподнял голову, разглядывая лицо Адель. Дрожащие тени делали ярче ее черты, кармином наливались губы, звездами мерцали глаза.
Даже сейчас, после обморока, со вскрытой, вывернутой наизнанку грудной клеткой – невозможно было не хотеть ее. Невозможно было не желать провалиться в ощущение безопасности и тепла – в ее руках. Невозможно было не хотеть прикасаться к ней, целовать ее, заняться с ней любовью.
Чтобы согреться. Чтобы снова почувствовать себя живым. Молодым, счастливым, свободным.
- Я удивляюсь – как, ну как твои губы равно созданы для песен и поцелуев? – негромко выговорил Альфред.
Это что-то из Уайльда, кажется. И как только сохранилось в памяти?
- Ты – единственное мое божество, которого я… жажду…
Он не поцеловал ее, но откинулся затылком на стену, подставляя губы – давая Адель возможность решить самой, хочет ли она поцеловать его.

Отредактировано Frank Longbottom (2018-01-05 20:08:36)

+2

9

Иногда её тянет(тянуло) сказать дорогой, может, ты оставишь эту работу?
Она клещами вытягивает из тебя все соки, пьет кровь, пережигает нервы.
Она чересчур сильна для тебя, или уж ты для неё слаб...
Слабость.
Именно за неё, как и за подобострастное желание быть шлейфом Лилит, который тащится по грязной земле, уподобляясь змеиному хвосту, Адель особенно презирала Снейка.
Хотя, если недолюбливаешь человека, любая мелочь в нём становится большим недостатком, аж бревном неотесанным, к тому же, кривым. Эта деталь как не пропорциональный нос у гротескной статуи.
Или черные погнутые баклажаны в натюрморте из развеселых сладких фруктов.
Лилит искренне любила своего мужа и Лоухилл не могла (не хотела) этого понять (принять).
Себастьян не был гадким утенком, которому предназначалась стать прекрасным лебедем.
Сальноволосый горбатый селезень, вот кем он всегда будет.
Другое дело, почему тебя так волнует это, Адель?
Жена, невеста, девушка Снейка, вроде бы, никогда не призывала любить, уважать, испытывать приязнь по отношению к тому, кого выбрала в спутники жизни.
А что, если ты рисуешь мысленные параллели?
Те самые одинаковые картинки, найди пять, десять, двадцать отличий.
Чем отличается алтарь Себастьяна от алтаря Альфреда?
Именем божества.
Чем отличается твой собственный алтарь от альфредова и снейкова.
По-прежнему именем богини?
Если Ригель богиня, то она звалась бы Хель.
Ригель. Хель. Даже в рифму. Если бы умела писать стихи, стоило бы написать. Возможно, следовало даже попробовать.
Сама муза предположительно сочла бы любое стихотворение в свой адрес тривиально-бессмысленным, но именно для этого изобретели анонимность. Какие-то умные люди, пожелавшие остаться неизвестными.
Хм, ты сидишь на коленях мужа, поимей совесть, закрой эту лавочку Вильяма Шекспира.
Поиметь совесть?
Может быть, ещё и честь.
Куда продуктивнее, в такой ситуации, поиметь супруга.
Он расслабился, затаил дыхание. Даже тусклые лучики в усталых глазах приобрели особенный оттенок.
- Знаешь, говорят, что иметь и потерять – важнее, чем не иметь. Но я не хочу для нас той жизни, которую ты видишь во сне. Никогда. Ни за что. Я хочу эту. Эту, в которой мы есть друг у друга.
Медленно моргнув, Адель ощутила этот мост, перекинутый меж их душами сердцами, телами. Прямо под ребром, из которого, как говорят, сотворили женщину.
Это мост для свадеб и свиданий, на перилах этого моста защелкнут пресловутый замочек влюбленных/новобрачных.
- Я удивляюсь – как, ну как твои губы равно созданы для песен и поцелуев
- Созданы?
- Ты – единственное мое божество, которого я… жажду… 
- Давай закончим тему религии на том, - она провела по верхней губе кончиком языка и немного прогнулась в спине, чтобы ткань одежды подчеркнула грудь в плену элегантного бюстгальтера: - Что ты принесешь мне себя в жертву. Три раза.
И она действительно поцеловала его.
Нетерпеливо расстегивая пуговицы блузки одной рукой, а второй подняв юбку повыше.
Чертова прямая узкая юбка, чертовы чулки, даже белье - чертово.

Отредактировано Alice Longbottom (2018-02-24 18:08:52)

+2

10

Если слово "люблю" бьет сильнее любых пощечин,
А другие слова не убивают, но все же ранят –
Говори с этим миром, громче, яснее, четче,
Говори с этим миром, как никогда ранее.

Rowana

Среди мальчишек, как правило, принято хвастаться возрастом, в котором они впервые узнали о сексе. Подсмотрели, как родители ерзают под одеялом. Нашли под кроватью старшего брата липкие журналы с голыми женщинами на обложке. Или случайно наткнулись на стенд со «взрослой» литературой в городской библиотеке (ну, откуда-то же узнают о сексе ботаники, в самом деле).
Среди мальчишек, как правило, героем становится тот, кто узнал о сексе как можно раньше. Двенадцать лет? Десять? Семь? Вот наш победитель!
Фрэдди было одиннадцать, когда Моника из соседней квартиры поманила его пальцем в подворотню и подняла юбку. Тогда Лоухилл испытал от увиденного лишь недоумение. Потребовалось прожить еще пару лет, чтобы пожалеть о собственной необразованности. И поделом.

Как так получилось, что вместо шлюх, коими изобиловал родной район Фрэдди, вместо полногрудой Моники с ярко накрашенными губами, его первой женщиной стала Адель Корби?
Первой и последней, единственной женщиной.
Как так получилось, что вместо того, чтобы стать племенным жеребцом своего района, он, Альфред Лоухилл, окончательно и бесповоротно влюбился.
- Не доведет тебя до добра эта девица, – говорила ему мать, грозя узловатым пальцем. – Не твоего она круга.
Фрэдди было все равно. Социальное положение, школьные оценки, гипотетическое будущее: все было для него условным, как будто подернутым дымкой. Реальными были только глаза Адель, ее ладонь, лежащая в его ладони и то, что она не останавливала его руку, совершающую под ее юбкой медленное путешествие от колена к внутренней стороне бедра.

- Давай закончим тему религии на том, что ты принесешь мне себя в жертву,- голос Адель вливался в уши музыкой. - Три раза.
- Сколько угодно раз, – заверил ее Альфред.
Он только что вернулся с того света, его руки еще помнили тяжесть пистолета, если закрыть глаза, все еще можно было увидеть на обратной стороне собственных век, как меняется лицо человека, когда ему в лоб входит пуля. Сейчас не имело смысла закрывать глаза, потому что перед ними была самая красивая женщина на свете. Самая любимая женщина.
То, что ты чувствуешь к ней, не отменяет того факта, что ты только что убил человека. И вовсе не отменяет того, что ты видел сегодня.
То, что ты чувствуешь к ней, не заставит тебя забыть, кто ты есть, Альфред Лоухилл.
Я не забывал этого никогда.

Адель прогнулась в спине, и Фрэдди мог видеть, как блузка обтягивает ее тело, как проступает узор на бюстгальтере. Хотелось снять с нее все это, чтобы ласковый свет огладил ее кожу раньше, чем это сделают его руки.
Потом она поцеловала его.
Поцелуй: как глоток свежего воздуха. Поцелуй: как прокатывающийся по венам жидкий огонь. Как возможность дышать после долгого безвоздушного пространства, как свет после поколения темноты.
Как пробуждение после холодного плена смерти.
Ты безнадежен, Альфред Лоухилл. Окончательно и бесповоротно.
Я окончательно и бесповоротно влюблен.
Люблю.

Воспоминания, разбуженные поцелуем, всплыли дымным ворохом фотокарточек.
Осиротевшие парты, квадратики света на полу, отдаленный смех где-то за окнами.
- Если ты не хочешь низший бал по математике, придется посидеть после уроков, – Адель складывает учебники на парту. – Ты же не думаешь, что я буду встречаться с парнем, у которого низший бал по математике?
- Может быть тебя утешит, что у меня высший балл по кое-чему другому? – уточняет Фрэдди весело.
- И по чему же?
- По анатомии.
- Оу.
Сердце бухает где-то в висках, когда они оказываются в объятиях друг друга, находят губами губы. Математика? К черту математику!
У поцелуя – вкус апельсинового сока с привкусом губ Адель, голову кружит от запаха ее духов. Пальцы подрагивают, когда Альфред приподнимает ее блузку, касается ладонями голой кожи, ведет выше, к застежке лифчика. Пуговицы блузки Адель расстегивает сама, и у нее тоже дрожат руки.
- Ты – самая красивая девушка на свете, – шепчет Фрэдди сорвано, пока его ладони, осмелев, забираются под ткань белья, касаются ее груди.
- Ох, да заткнись ты, – Адель затыкает его поцелуем.
Она разрывает поцелуй сама, прихватывает губами кожу у него на шее, а потом чуть отстраняется, забирается ладонями под собственную юбку. Альфред смотрит, как завороженный, не в силах отвести взгляд. Сглатывает шумно.
Кружевные трусики падают на пол, Адель переступает через них, улыбается лукаво и сладко.
- Сделай что-нибудь, – предлагает она, усаживаясь на парту.
И Фрэдди опускается перед ней на колени.

Из воспоминаний его выдернула возможность вдохнуть и то, что свет теперь выхватывал из темноты наполовину обнаженное тело Адель. Расстегнутая блузка, задранная юбка, кружева чулок охватывают стройные бедра, свет электрически блестит, отражаясь от каблуков туфель. Фрэд всегда был падок на некую театральщину, Адель всегда знала, как завести мужчину. Своего мужчину.
Чулки. Каблуки. Кружева. Она знает тебя как облупленного, Альфред. Веревки из тебя вьет.
Пусть.
Пусть-пусть-пусть.

Фрэдди скользнул на миг дрогнувшими ладонями по ногам своей возлюбленной, от коленей к бедрам и выше, забираясь руками под расстегнутую блузку, чтобы щелкнуть застежкой бюстгальтера. Хотелось спросить: «как ты хочешь?» - просто во имя символизма. За столько лет рядом они отлично знали, чего хотят друг от друга в постели. Застежка поддалась, Альфред скользнул ладонями к груди, освобождая ее из плена белья. Подался ближе, провел языком по ложбинке между грудей, пока пальцы настойчиво ласкали соски.
Все-таки спросил, хрипло, опьяненный ее близостью:
- Как ты хочешь?
Он знал, как хочет он сам: опрокинуть Адель на спину и устроиться между ее ног.
Во имя символизма, хотелось сначала услышать ответ.

*

Сценка из прошлого согласована с Адель

Отредактировано Frank Longbottom (2018-02-24 19:15:03)

+2


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Что случается с миром после того, как с ним случается всё худшее? (с)