HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Когда кончится война - преврати меня в своё сердце, сердце самоубийцы.


Когда кончится война - преврати меня в своё сердце, сердце самоубийцы.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

1. Название
Когда кончится война - преврати меня в своё сердце, сердце самоубийцы.
2. Участники
Алиса Лонгботтом, Фрэнк Лонгботтом.
3. Место и время действия
Скачки в Аскоте, госпиталь, куда попала Адель после травмы, 19 лет назад.
4. Краткое описание отыгрыша
Вся судьба кубарем летит под откос. Рухнувшие мечты Адель и её неспособность вернуться в седло.
Как это переживет человек, для которого она является смыслом жизни?

0

2

Неприкрытая правда -
Где-то под одеждой,
Вчитайся, если хочешь.
Ты узнаешь из шрамов,
Как я черпаю нежность
Из горячих точек.

"Я вернусь к тебе чемпионкой страны по конному спорту! - заливисто смеется, обнимая за шею: - Кто из нас принц на белом коне?".
Адель тогда крутилась перед зеркалом, в своем лучшем костюме для верховой езды.
Высокие красные сапоги, темно-коричневые бриджи, черная блуза и жакет в коричневую и красную клетку, с черными лацканами. Светло-каштановые волосы доходят несколько ниже плеч, рассыпаясь. Глаза кажутся огромными и сияют, как два маяка.
Я вернусь чемпионкой самых знаменитых мировых скачек, там будет сама Королева. Семнадцать беговых забегов, общий призовой фонд 4 миллиона фунтов, весь свет Великобритании на этих трибунах.
Тотализатор, шесть этажей ипподрома, рестораны, бары, закрытые вечеринки. Но Адель были не важны все эти фантики. Почувствовать коня и прийти первой, вот к чему она так долго шла. Вся её карьера построена ради победы в королевских скачках.
Тогда они с Альфредом купят дом и она, может быть, задумается над тем, чтобы уйти в декрет. Адель втайне хочется, чтоб их с Лилит сыновья(или дочери) появились в примерно одно время и ходили в один класс.
Очень жаль, что Альфред не смог приехать с ней. Ну, ничего, она привезет эту победу в дождливый Лондон.

- Пожелай мне удачи, Фрэдди. Я так сильно тебя люблю.

Аскот встретил её солнцем, разлитым среди зеленых лужаек, пересеченных беговыми дорожками.
Королева приезжала в два часа дня. Скачки начинались в половину третьего.
Внутри у Адель творилось такое, чему не было описания.
Тренеры провели показ лошадей за пятнадцать минут до начала первого забега.
Адель, чтоб успокоиться, смотрела в сторону зрительских трибун. Наряды дам были весьма...и весьма хороши. А ещё у каждой должна была быть в наличии шляпка.
Время наступило. У них с Рудольфом было совсем немного для настроя.
- Я с тобой, мой мальчик...
Ладонь, прижатая к холке, пальцы в гриве.
- Мы победим.

Мы победим. Они шли вторыми и уже почти обогнали лошадь впереди, как вдруг конь всхрапнул, споткнулся, очень резко остановился, опустив голову и Адель перелетела через его шею, видя перед собой цветастую карусель.

- Рудольфус!
Это был перепуганно-волнительный вскрик тренера, почему-то наставник называл коня исключительно так, сколько его Лоухилл не поправляла.
- Рудольфус!!!
Окрик обрел силу.
Мир замерцал багрово-кровавым, вывернулся вверх тормашками, подкатил к горлу и сделал головокружительный кульбит. Кто-то всё ещё звал Рудольфуса, пока всё тело прожигала адская боль.
Сквозь боль слышался смех. Смех был ледяной, отрывистый, безумный.
И женский.
Кому-то на трибунах смешно?.
Кто же способен так глумиться над ней...
Боль, сперва раскатанная по всему телу, как сдобное тесто, примятое скалкой, принялась обретать эпицентр.
Адель начала смутно ощущать землю под собой, сквозь вьющуюся тошноту различать взволнованные голоса вокруг, суету, кутерьму, гаркающие требования позвать врача...
Врача.
Она пыталась хоть немного приподняться, унять головокружение, чтобы открыть глаза, разглядеть ушиб. Ведь это ушиб?
- Не смотри туда... - голос тренера, склонившейся над нею, сильно дрожал.
- Кто смеялся? Где...где она?
- Она?
- Она смеялась.
- Тшшш. Тебя экстренно переправят в центральный госпиталь Лондона. Уже вызвали вертолет.
- З...зачем мне в...вертолет? Я сейчас поднимусь. Я сейчас.
Потом она увидела в районе коленного сустава своей левой ноги пузырящееся кровавое месиво, на осколки рифов торчащих костей были безнадежно намотаны связки и мышцы. Или не связки? Что-то. Куда-то. Не разбирается она в анатомии... Валун сустава, вывернутый под неестественным углом оказался более узнаваем.
Нога не шевелилась совсем. То, что осталось от ноги. То, что осталось от ноги, казалось последствием разрывного снаряда второй мировой, сдетонировавшего в паре метров.
Северо-антарктический женский смех вернулся, заполняя окружающее невыразимым сумасшествием и тупиковой безысходностью.
Адель закричала.

Несколько дней спустя, она лежала на больничной койке функциональной кровати и пусто смотрела вверх, но всё равно видела громоздящиеся над кроватью, со стороны левой ноги, металлические конструкции для лечения сложных переломов методом скелетного вытяжения.
- Миссис Лоухилл, - заглянула медсестра: - К вам супруг.
- Пусть он уйдет. Я не хочу никого видеть.

+4

3

В тот день Адель крутилась перед зеркалом в своем лучшем костюме для верховой езды. Фрэд не очень разбирался в шмотках, но этот костюм ему нравился. Яркий, чуть вызывающий, заставляющий всех вокруг смотреть на его обладательницу.
На Адель Лоухилл.
Его жену.

- Пожелай мне удачи, Фрэдди. Я так сильно тебя люблю.
Жаль, что Альфред не мог поехать с ней. Работа перебралась из пассивной фазы в активную. В очень активную, даже. Пропали еще два ребенка, в офисе рвали и метали родители и старшие по званию. Фрэд приходил домой поздно, уходил рано, но все еще любил свою работу.
- Удачи, Адель, – Альфред подхватил жену за талию, легко прокружил по комнате и снова поставил на пол.
Теперь они стояли к зеркалу в профиль: она в своем невероятном костюме для верховой езды и он в полицейской форме. И любому, кто мог бы сказать, что они не идеально подходят друг другу, Альфред Лоухилл готов был засунуть эти слова обратно в глотку.
- Возвращайся с победой, – улыбка, короткий поцелуй, осторожный, чтобы не размазать помаду. - Я тоже тебя люблю.

Фрэдди так и не научился любить лошадей – он вообще не очень охотно признавал животных. Даже Рудольфа, коня Адель, научился узнавать далеко не сразу, хоть и очень старался.
Лошадей любила Адель – и этого было достаточно.
Достаточно, чтобы ездить с ней на скачки. Достаточно, чтобы приходить на ипподром, когда выдавалась свободная минутка. Достаточно, чтобы кормить Рудольфа морковкой и неумело молиться про себя, чтобы животное не откусило ему пальцы.
Позже Фрэдди думал: если бы он поехал тогда с Адель – что бы это изменило? И изменило бы хоть что-нибудь?
Что он мог сделать тогда?
Что он сделал бы?

- Альфред? Альфред Лоухилл? – номер был незнакомым и женский голос в телефонной трубке незнакомым тоже.
Вокруг было шумно: они с Мартином стояли на окраине небольшого пригорода, рядом с огороженным сеткой футбольным полем, где бегали шумные подростки. Это было, предположительно, место преступления. Пропажи еще одного ребенка. Без единой камеры в округе.
- …я тренер Адель Лоухилл, – разобрал Фрэдди сквозь крики «гоооооол!»
Мартин допрашивал кого-то из подростков.
Фрэд отошел подальше, закрыл свободное ухо рукой, чтобы хоть как-то слышать собеседницу. В трубке шуршали и гудели помехи.
- Мистер Лоухилл, ваша жена…
- Адель что?
Так чувствуешь себя, когда пуля пробивает куртку, а потом бок, и тебя сбрасывает с мотоцикла на горячий асфальт автострады.
Так чувствуешь себя, когда кулак с крупным металлическим кольцом на безымянном пальце врезается в переносицу.
Так чувствуешь себя, когда…
- Ваша жена в больнице. У нее серьезная травма колена. Будет операция. Сегодня. Наверное, уже началась…
- Адрес, – уронил Альфред тяжело.
- Вас не пустят к ней, я просто позвонила предупредить…
- Мать вашу, дайте же мне адрес, ради всего святого!
Больше всего он боялся, что женщина повесит трубку. Что придется обрывать телефон. Обыскивать больницы.
Больше всего хотелось что-нибудь сломать. Задушить голыми руками каждого, кто повинен…
Кого ты собрался душить, Фрэдди? Ее коня?
Тренер назвала адрес.

В палату его не пустили.
- Идет операция. Наркоз. Не кричите, мистер Лоухилл. Нет, к ней нельзя. Нет. Нет. Успокойтесь. Присядьте. Да успокойтесь же или я вызову охрану!
Пришлось сесть. Перед глазами все плыло.
Фрэд не знал, сколько прошло времени. Казалось – целая вечность. Кто-то из медперсонала принес ему кофе в пластиковом стаканчике. Кофе тоже отдавал пластиком, обжигал гортань. Хотелось вылить его себе за шиворот, чтобы измотанный разум переключился хоть на что-нибудь другое. На какую угодно другую боль. Мысли бегали по кругу.
Нужно было поехать с ней. Бросить эту работу к херам и поехать с ней. Тогда бы этого не случилось. Ничего бы не случилось.
Чего не случилось бы? Фрэдди, окстись, она упала с лошади!

- Мистер Лоухилл. Мистер Лоухилл! Можете войти.

Адель не приходила в себя – еще действовал наркоз. Ее лицо было похоже на восковую маску, белую, бездвижную. Черты лица заострились, под глазами залегли черные тени, из волос как будто вымыло цвет.
Из всего ее тела как будто вымыло цвет и жизнь.
Альфред опустился на колени у постели, сжал холодные пальцы жены, прижал ее руку к своим губам и замер.
Он не помнил, кто и как увел его из палаты.
Очнулся только, когда оказался в их квартире (они мечтали, что она выиграет, и они купят дом – даже присмотрели несколько вариантов) перед распахнутым окном (и почему здесь так высоко?). Ветер забирался под заскорузлую от пота рубашку.
Фрэд закрыл окно, дошел до кухни, на ходу стаскивая рубашку и майку. Ноги заплетались. Ящик получилось открыть не с первого раза, зато сразу нужный – с разнообразием ножей. Стоило взять финку, но эти ножи тоже подойдут: Альфред покупал их сам, остро натачивал, бережно хранил – Адель не готовила, но ножей на их кухне всегда было с избытком.
Первый разрез пошел от ремня брюк вверх, до первого ребра. Второй вдоль нижних ребер с другой стороны. Для того, чтобы сделать третий, пришлось стащить брюки, красная линия потянулась вдоль бедра. Кровь пачкала пол. Кровь пачкала брошенную на пол одежду. Кровь казалась чем-то живым.
Альфред вытер нож о белье, тщательно, потом сполоснул, протер кухонным полотенцем и убрал в шкаф.
Боль отрезвляла.
Боль напоминала: кто-то должен остаться сильным. Теперь это будешь ты.
Холодная вода отрезвляла тоже. Как и алкоголь. Как и жгучее прикосновение антисептика и тугая прохлада бинтов.
Кто-то должен остаться адекватным. Кто-то должен остаться сильным. Кто-то должен твердо стоять на ногах.
Теперь это будешь ты.

К жене Альфред пришел через несколько дней.
Не в полицейской форме, в темной рубашке из плотной ткани. Под рубашкой была плотная майка, под майкой – бинты. Каждое движение отдавалось ноющей болью, бледной тенью той боли, которую наверняка испытывала Адель.
Ирисы пахли ошеломляюще.
- Пусть он уйдет. Я не хочу никого видеть, – раздался голос Адель из-за неплотно прикрытой двери.
Медсестра вернулась, смущенно отвела взгляд.
- Она не хочет Вас видеть, мистер Лоухилл. Извините. Можете оставить цветы – я передам.
- Отойдите.
- Мистер Лоухилл…
- Отойдите. От. Двери.
Медсестра потупилась, помедлила, потом отступила. Фрэд мысленно похвалил ее – не хотелось применять силу.

Фрэдди ступил в палату, бесшумно прикрыл за собой дверь, шагнул ближе к койке.
Что он мог сказать Адель сейчас? Что он вообще мог ей сказать?
Альфред на мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом. Так прыгают в ледяную воду с обрыва. Так перерезают один из двух проводков во внутренностях бомбы.
Так смотрят в глаза человеку, за которого хочется умереть.
- Привет.

+4

4

В траве промелькнул какой-то белоснежный силуэт, вверх взметнулись пушистые уши.
Она сделала несколько шагов, цепляясь подолом длинного платья за высокие зеленые стебли.
Зверек удалялся прыжками и она вдруг рванулась за ним:
- Подожди!

Она слышала голоса сквозь вату. Сердцебиение. Этот сладковатый аромат наркоза, ощущение кислородной маски на лице.
Тусклый огонек света затухал, поглощаемый мраком.

- Подожди!…
Округлый хвост задорно дернулся, а сильные задние лапы унесли кролика во тьму норы. В нерешительности остановившись, она наклонилась, комкая платье в пальцах, заглянула в чужое убежище, крикнув:
- Эй!

- Мадам Лоухилл?
Обратился к ней глубокий голос, а от фигуры был виден лишь темно-зеленый хирургический костюм и наброшенный поверх халат.
- Мадам, вы очнулись после операции...Адель.
- А где белый кролик? Я шла за ним. Я... мне нужно...
- Всё будет в порядке. Вы отходите от наркоза. Лучше всего поспать.
Теперь врача было видно гораздо четче. К горлу волной подступила тошнота, на корне языка скопилась горечь, хотелось пить.
- Белый кролик ушел. Меня зовут Алиса.

- Она говорит что...
- Кэролл. Не о чем беспокоиться, сестра. Это всего лишь сказка. Она бредит о детской книжке.
Дремота окутала сознание, не давая сопротивляться. Она падала, падала, много километров или миль падала в кроличью нору.

- Привет.
Ушей коснулся голос Альфреда, до этого выгрызшего себе право пройти к ней, невзирая на разумный совет младшего медицинского персонала.
Ирисы пахли божественно. Адель рывком поднялась на локтях; руки похудели, хотя предплечья хранили ещё легкий аскотский загар.
Черты лица, без того острые сейчас, высеклись в скульптурном камне. Точки зрачков горели, словно живя отдельно от выцветшей радужки цвета облезлой дубовой коры.
Головокружение тут же весьма удачно напомнило о том, что менять положение в пространстве так резко не стоило. Адель хотела посмотреть на Альфреда и, пожалуй, забить его цветами до полусмерти, но вместо этого наткнулась глазами на искалеченную ногу, заботливо уложенную на специальную подставку и подвешенную через систему вытяжения.
Спицы проходили вокруг колена и теперь, сосредоточенная на этом, Адель начала чувствовать напряженный дискомфорт.
Из-за повязки она не видела итогов проведенной операции. Каркас вытяжки был поистине отвратителен и напоминал древнее орудие для пыток из Тауэра.
Нервно проведя кончиком языка по верхней губе, Адель задержала дыхание, продолжая оглаживать металлоконструкцию лихорадочным взором.
На пробу перебрала руками, зачем-то возжелав заползти ближе к изголовью кровати. Груз сместился, покачнулся, а колено прошила жгучая, приступообразная боль, отдающая в голень, стопу, бедро, но сильнее всего - в сердце.
До скрежета сжав зубы, Адель рвано выдохнула, пока на висках блестел бисер пота и протянула руку в сторону. Ладонь ходила ходуном и истерично сжалась в кулак, похоже, надеясь захватить рукав, ворот рубашки, пальцы, плечо.
Может быть, даже горло.
Он мог видеть её выбеленный профиль, изломанную позу и этот мучительный жест.
- Я не буду не только держаться в седле, но и ходить, правда? Что. Что они говорят.

Отредактировано Alice Longbottom (2017-10-10 12:51:09)

+3

5

Любовник, враг, безумный фанат,
Еще не под, но уже и не над
Он просто принял все на свой счет -
Бедный парень, бедный парень!


Альфреду иррационально хотелось видеть все через дымку, через пелену алкоголя, сигарет, черт знает чего еще. Но он видел все предельно ясно, четко, как будто кто-то настроил фокус.
Вот Адель приподнимается на локтях и ее руки дрожат.
Господи, какая она худая! А ведь всего несколько дней прошло.
Вот ее взгляд цепляется на невообразимую конструкцию на ноге.
Черт, что это за дрянь, как ее вообще установили? И что там, под бинтами и гипсом. Это что, штыри?
Твою мать, не смотри.
Пусть она не смотрит тоже.

Но Адель продолжала смотреть, и Фрэдди неосознанно подался ближе, подхватить, поддержать. Он видел, как меняется ее лицо, как становится напряженной поза. Вот она делает неловкое движение, стремясь то ли сесть, то ли отодвинуться прочь от чудовищной конструкции, которая теперь стала продолжением ее тела. Ее лицо искажает гримаса. Это наверняка очень больно, судя по бисеринкам пота на ее висках, судя по тому, как исступленно она тянет к нему руку.
Альфред перехватил ледяную, сжатую в кулак ладонь жены, сжал пальцы. Рука Адель ходила ходуном, и ее саму трясло, как в лихорадке.
Может быть у нее правда лихорадка? Она только что перенесла тяжелейшую операцию.
- Адель, – позвал Фрэд, вовсе не уверенный, что жена его услышит. - Адель.
Цветы мешали. Фрэдди отложил их на прикроватную тумбочку – потом нужно будет поставить в вазу.
Никому здесь не нужна твоя сила, Альфред Лоухилл.
А что, что нужно?
Может быть – просто быть рядом.

Очень медленно, чтобы не добавлять резких движений в их и без того напряженную встречу, Фрэдди взял руку Адель двумя руками. Медленно разжал сведенные пальцы, погладил узкую ладонь, едва ощутимо прошелся пальцами по обручальному кольцу.
Я выбрал ее. Выбрал раз и навсегда. И я готов доказывать это сколько угодно, готов бороться за этот выбор сколько угодно. Даже сейчас. Даже сейчас, когда мне невыносимо страшно и больше всего хочется пойти и напиться в хлам.
Особенно сейчас.

- Я не буду не только держаться в седле, но и ходить, правда? Что. Что они говорят, – у Адель дрожит голос, когда она спрашивает и Фрэдди не знает, что должен ответить. Что было бы правильным ответить.
Он не особо расспрашивал врачей. Он вообще не расспрашивал их, слышал разговоры в коридоре, но они проходили мимо него, как будто они все были погружены в воду, заглушающую звуки. Ему нужно было знать только, будет ли она жить. Будет ли Адель Лоухилл жить. Все остальное не имело значение.
Он любил ее живой. Он любил ее способной ходить и не способной. Умеющей держаться в седле и не умеющей. Он любил ее больше всего, что у него было, есть и будет. Больше себя самого.
- Давай я помогу тебе сесть, – предложил Альфред вместо ответа.
Он отпустил ее руку, но только затем, чтобы настроить спинку функциональной кровати и поправить подушку. Смотреть жене в лицо было страшно. Страшно, страшно, страшно.
Сможет ли она любить хоть что-нибудь так же сильно, как верховую езду?
Нужно было прийти тогда на этот чертов ипподром.
- Ничего они мне не говорят, – уронил Фрэд тяжело. Присел на край постели и все-таки посмотрел Адель в лицо. - Ничего толкового. Говорят, что операция была тяжелая. Что… что нет гарантий. Никаких.
Хотелось отвести взгляд. Хотелось говорить о чем угодно, только не о…
Только не о том, что ждет их впереди.
- Я не оставлю тебя. Что бы ни случилось – я буду с тобой. Я с тобой, Адель, слышишь?

Отредактировано Frank Longbottom (2017-10-15 15:02:17)

+2

6

Пьёт бессонницу больница,
На простуженных ветрах.

ты просыпаешься, улыбаясь,
а во мне горит до небес костер погребальный.
огонь изнутри тушит таблетка аспирина,
что может быть далее, если нет биения, а есть гниение.
есть ли жизнь после третьего сентября?

оставьте мне времени,
на изложение событий которых не было.

и в этом есть какой-то баланс, что погибают слабые,
у меня не было планов, но было будущее.
а теперь всё испорчено,
теперь всё запутано.

"Он взял меня за руку, - медленно пронеслось в мыслях, путаясь словно в клоках мокрой ваты, или заиндевелой тяжелой паутины: - Взял за руку... Он взял меня за руку".
- Адель.
Муж рассеянно пошуршал цветами, на которые не хотелось смотреть, настойчиво расцепил конгломерат её пальцев.
- Давай я помогу тебе сесть.
Как кукла на шарнирах(и, должно быть, это по-прежнему чертовски пугало) она дозволила себя усадить, продолжая смотреть в какую-то неопределенную точку.

- Ничего они мне не говорят. Ничего толкового. Говорят, что операция была тяжелая. Что… что нет гарантий. Никаких. Я не оставлю тебя. Что бы ни случилось – я буду с тобой. Я с тобой, Адель, слышишь?

Огрызнуться хотелось. Смертельно хотелось огрызнуться, вцепиться ногтями в его лицо, выцарапать глаза, выдрать волосы. Рявкнуть, ну, конечно, слышу - мне переломало ногу, а не кони уши оттоптали. Слышу я тебя, слышу, слышу.
Замолчи.
Говори.
Держать воспаленный взгляд где-то за потрескавшейся линией перелома было всё тяжелее. Казалось, пол, потолок и четыре стены - неумолимо сужаются, приближаясь к ней и друг к другу, как будто ты и есть Алиса, по незнанию выпившая из подписанного флакончика.
Ты выросла. И комната вдруг превратилась в спичечный коробок, больно подпирать потолок лопатками.
Не смотреть на него как можно больше. Делать вид, что не ощущаешь тепла руки, что не...
Адель опустила глаза, собрала на дрожащих губах вдох. Чуть покосилась вбок.
После наркоза ей всё снилась, снилась, снилась та сказка... и она превращалась в страшную.
Повернувшись к Альфреду, слабо дрогнула рукой в его руках. Глаза наполнились слезами, лоб наморщился от предвестия подступающей неукротимой волны плача, который сдерживали гораздо дольше, чем стоило. Качнулась вперед и вбок, ближе, нашарила свободной рукой крепкую спину, зарылась лицом в плечо.
Воюще выдохнула, крупно задрожала. Закусила губу, чтобы хоть как-то задушить рваные всхлипы. Жгучие слезы катились градом.
- Обними меня, пожалуйста. Крепче. Ещё крепче, ещё... а где Ли...л...лили...лит? Лилит придет? Я хочу увидеть Лилит. Мне снился...сон.
Я видела шахматную доску. Огромную. Там была Черная Королева. Черная королева, с такими длинными спутанными кудрями и её звали...Ригель. П...почему Ригель? Это была Ригель, жаль, ты не видел Ригель... Она стояла, знаешь, в таком длинном-длинном темном платье в пол. Высокая, злая и сумасшедшая. На стороне белых стояла Лилит совсем одна, а за её спиной была детская кроватка. Лилит была Красной Королевой, но стояла...вот, вот почему-то на стороне белых. Черная Королева приказала... отрубить голову! Приказала...отрубить голову.
Отрубить ей голову...скажи, ведь Лили...т не умерла?

Отредактировано Alice Longbottom (2017-11-26 05:16:34)

+2

7

Тело — храм, но его слишком просто разрушить —
нужен только один подвернувшийся случай.

Когда думаешь о самом худшем, что может случиться в жизни, всегда почему-то думаешь о том, как внезапно умрешь. Умрешь не доработав, не доделав что-то важное, что-то важное не сказав, не закончив проект, не поймав преступника, не протянув обручальное кольцо той, на которую смотрел долгие годы. О том, как «завтра» вдруг в одно мгновение превратиться в «никогда», уютненькую темноту гроба и прорастающую через грудную клетку траву. О том, что оставишь после себя долги, работу, семью, все свои многочисленные «не».
Когда думаешь о самом худшем, что может случиться в жизни, всегда почему-то думаешь о деньгах. О том, как потеряешь работу. О том, как у тебя отберут квартиру. О том, как понизят, уволят, не дадут стипендию, зарплату, повышение. О том, что придется сводить концы с концами, что нечем будет заплатить за кредит, о том, что материн старый комод можно продать только вдвое дешевле, чем он стоил. О том, что потерять хотя бы одну ступеньку из текущего уровня жизни – смерти подобно.
Думал ли хоть кто-то из них, что самым страшным в их жизни будет один крошечный момент. Одно крошечное, в масштабах вечности, падение?
Нет и никогда.
Когда думаешь о самом худшем, что может случиться в жизни, всегда думаешь только о том, что эта жизнь может внезапно кончиться или внезапно бросить тебя на самое дно общества.
Сидя в палате, обнимая дрожащую, напряженную Адель, Альфред Лоухилл думал о том, что самое худшее, что может случиться в жизни – это то, что после этого «самого худшего» тебе придется как-то жить дальше. Как-то справляться с этим день ото дня, как-то выживать с этим день ото дня. Примириться с тем, что мир делится на «до» и «после». Примириться с тем, что ты уже никогда не будешь тем человеком, которым был раньше.
Они оба не будут.

Адель обнимала его, цеплялась исступленно и крепко, вжимаясь всем телом. Фрэд чувствовал кожей, как у нее бьется сердце, как истерика дрожит внутри ее тела, принизывая его, как точечный разряд, с которым запускают сердце.
Он знал ее разной, любил ее разной, готов был принимать ее разной. Веселой, сексуальной, преисполненной энтузиазма, задумчивой, пьяной, восторженной, усталой, напряженной, резкой, измученной, раздраженной, злой. Сейчас Фрэдди видел ее в отчаянии – и впервые в жизни не знал, что делать.
Кроме как позволить ей быть собой.
Он обнял жену в ответ, прижимая к себе крепче, укрывая от целого мира в кольце своих рук. Ему хотелось согреть ее своим теплом, отдать ей все, что у него было. Сейчас и всегда.

С того дня, когда он увидел ее в школе. С первого букета дрянных ромашек, сорванных на заднем дворе школы.
- Я увидел тебя и влюбился, – сказал он ей тогда.
По ромашкам ползали божьи коровки, в окно пустого класса совались любопытные солнечные лучи, пронизывая носящуюся в воздухе пыль и рисуя квадратики света на полу. Адель Корби смотрела, прищурившись, явно не будучи в восторге ни от ромашек, ни от него, Фрэдди Лоухилла, главного разгильдяя школы, непослушного мальчика, чьим именем пугают послушных.
Адель Корби явно не собиралась брать его цветы, Адель Корби явно не собиралась отвечать на его чувства, Адель Корби явно даже не верила в то, что у такого, как он, вообще могут быть чувства.
- Возьми, – попросил тогда Фрэдди, потрясая букетом. - Сам нарвал.
- Это должно меня впечатлить? – удивилась Адель.
Ее голосом можно было замораживать сок, превращая его во фруктовый лед. Для Фрэда этот голос звучал как музыка.
Он не собирался сдаваться.
- Ну хочешь, венок сплету? – предложил он весело.
- Что? – теперь ее удивление было настоящим, не ледяным, как земля на Северном Полюсе.
- Венок, – терпеливо повторил Фрэд. - Из ромашек. Для тебя.
Он не шутил. Смотрел ей в глаза и говорил совершенно серьезно.
Он знал, что она прочитает то, что он не говорит.
Только скажи, и я сделаю все, что ты хочешь. Спрыгну с крыши, буду ходить на все уроки и набью морду этому Эндрю МакКензелу, который постоянно к тебе клеится. Ну давай, скажи хоть что-нибудь.
- Окей, – Адель неожиданно улыбнулась. - Давай посмотрим, как хорошо ты умеешь плести венки.

- Плачь, – тихо проговорил Фрэдди, не выпуская жену из рук. - Я с тобой. Плачь столько, сколько тебе нужно.
Он не мог сказать то, что чувствовал на самом деле, не умел подобрать слова, чтобы объяснить, но знал, что она прочитает между строк. Как читала всегда.
Плачь, потому что эта боль слишком сильна, чтобы хранить ее внутри.
Плачь, не потому, что потом тебе станет легче, а потому что потом ты сможешь увидеть что-то еще, то, что сейчас мешают рассмотреть слезы.
Плачь, я никуда не уйду, ни сейчас, ни потом.
Плачь.
Я люблю тебя.

- Я люблю тебя, – повторил Альфред вслух.
А потом заставил себя замолчать, чтобы прислушаться к словам Адель.
- Обними меня, пожалуйста. Крепче. Ещё крепче, ещё... а где Ли...л...лили...лит? Лилит придет? Я хочу увидеть Лилит. Мне снился...сон.
Я видела шахматную доску. Огромную. Там была Черная Королева. Черная королева, с такими длинными спутанными кудрями и её звали...Ригель. П...почему Ригель? Это была Ригель, жаль, ты не видел Ригель... Она стояла, знаешь, в таком длинном-длинном темном платье в пол. Высокая, злая и сумасшедшая. На стороне белых стояла Лилит совсем одна, а за её спиной была детская кроватка. Лилит была Красной Королевой, но стояла...вот, вот почему-то на стороне белых. Черная Королева приказала... отрубить голову! Приказала... отрубить голову.
Отрубить ей голову... скажи, ведь Лили...т не умерла?

Он обнял ее, как она просила, так крепко, как мог. Слушал, как она плачет, как сбивчиво шепчет, рассказывая свой сон, и не перебивал даже вздохом.
Любой другой на его месте сказал бы ей, что это просто кошмар, дурацкий плохой сон, о котором не надо думать. Фрэдди не хотел, не имел права говорить так.
Его жена только что потеряла все, что у нее было. Что еще ей оставалось, кроме как смотреть сны?
Как жаль, что ей не приснилось что-то хорошее!
Альфред ненавидел эту книжку.
Альфред ненавидел сны.
Альфред больше всего на свете любил свою жену.
- Нет, – сказал он твердо. Его пальцы запутались в волосах Адель. Он принялся поглаживать ее по затылку, медленно и ласково, успокаивающе. - Конечно же нет. Лилит не умерла. Лилит жива и у нее все хорошо. Если бы что-то было не так – я бы знал.
Не потому, что мне есть до нее дело – просто потому, что я полицейский. И потому что, будучи полицейским, несложно ненавязчиво отслеживать семью лучшей подруги своей жены. Во избежание.
- Если ты хочешь, мы можем… ты можешь позвонить ей. Хочешь?

+2

8

Ожидание на куче стекла из разбитых человеческих глаз,
Я украдкой поставлю таймер на любимый режим беспалевный.
Метроном запроса истёк, слышишь как короткий проводок,
Изуродует песню, вздох и ты под этот вздор засыпаешь.
Мы опять аккуратно легли, безнадёжный резус-конфликт,
Наши сны и мечты в пыли, остальное на стихи пойдёт вряд ли.
Пробивая поле зрения насквозь, я прорастаю из её слёз,
И не задан вопрос, и я твой единственный недостаток.

Где я среднее арифметическое в вас,
Безымянное осложнение, поделённое на два.
Где я среднее арифметическое в вас,
Поделённое на два, поделённое на два.

Ожидание вафельных стен изнутри бетонных людей,
Это вежливый беспредел и заклинило кнопку паузы.
Это не основной инстинкт, просто брось или отпусти,
Больше двух, меньше десяти, ты на столько частей распался.
Я себя застаю врасплох, составляя идеальное зло,
И хоть ударный не этот слог, я со временем привыкаю.
Снова голос зависает в ушах, прилипая к немым вещам,
Мы уже упустили шанс уйти живыми из наших камер.

- Плачь. Я с тобой. Плачь столько, сколько тебе нужно. - Я люблю тебя.

Прошлое.

Один.
Адель стоит в супермаркете напротив полки с сахаром и уже собирается протянуть руку к прямоугольной пачке рафинада, как в уголке глаза мелькает знакомый рюкзак. Пальцы вздрагивают и замирают, сжимаясь в кулак.
"Если он нравится тебе, просто подпиши какую-нибудь книгу и подкинь в школьную сумку!".
Спасибо, Лилит, но я этого не сделаю. Более того - я буду усердно делать вид, что он мне н е нравится.
Два.
Теперь полки - книжные.

Если в мире все бессмысленно, — сказала Алиса, — что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Пальцы ложатся на темно-коричневый корешок книги.
Льюис Кэррол - «Алиса в Стране Чудес».
Мама любила читать ей эту книгу в детстве.
Адель слушала, но смыслом так и не прониклась. Сказка была пространная и в ней совсем не было лошадей.
По крайней мере, она не помнила чтобы были.

...

Они с Лилит сидят на зеленой лужайке, Ифан методично обрывает лепестки с ромашки, явно о чем-то задумавшись:
- Ой, ну хватит! - вдруг раздражается Адель и отбирает у подруги останки цветка, который уже не спасти, остался лишь один лепесток: - Любит хоть?
- Да любит. Это я и без ромашек знаю. Куда ты его венок дела, в слову? Фрэдов, конечно.
- Коню скормила!
- Так я и думала. Будь кони хищниками, ты и самого Альфи коню бы скормила.
- Будь кони хищниками - я бы и себя коню скормила.
- Жуть.
- И не называй его Альфи.
- Оставлю это право тебе.

Настоящее время

Он любил её. Больше, чем свою работу, больше, чем жизнь(свою и чужую), больше, чем родную мать и самого себя.
Ненене, вот любовь к матери и жене лучше не сравнивать, а то фрейдизмом каким-то попахивает. Он любил её и Адель это знала, ощущала каждым волоском на теле и нервным окончанием. Он был готов ради неё на всё.
Если она умрет, растворится, исчезнет, уйдет - это будет его падением. Падением с лошади. Падением Рима. Падением Люцифера. Ведь все знают, что Люцифер изначально был ангелом, правда ведь?
Фрэдди и Адель не были ангелами. Он сделал её своим героином, светочем, ядом, богом, осью существования, смыслом всего сущего, лицом с икон.
Своей силой и слабостью. Постелиться, прорасти травой, раздвинуть ребра, чтобы... чтобы что?
Адель не считала зазорным гульнуть налево, спутаться с кем-то на вечерок; до рассвета. Обручальное кольцо было кругом хоть и неразрывным, но она ускользала сквозь прореху, когда... когда что?
Когда не считала себя вправе...изломать и измучить Фрэдди?. Когда боялась за него, когда хотела защитить.
Порой ей казалось и сейчас, в эпицентре чернейшего урагана, стало казаться ещё сильнее, что останься они вместе надольше, чем способны это вынести - их догонит что-то ужасное, необъяснимое, непоправимое. Дом зальет водой по самые печные трубы. Начнется сразу Четвертая мировая, минуя третью. За ними придет ледяной сумасшедший женский смех, который она слышала в полузабытьи.
За ними придет Она, та, которая смеялась.
Самое гнусное, что перед её глазами уже какое-то время маячил ярко-огненный пример чувств, уподобления которым она так страшилась.
И это были Лилит и Себастьян.
Они вцепились друг в друга намертво, они огрызались, ругались и скалились друг на друга, тысячу раз пытались разойтись, но загрудинные магниты были в миллион, миллиард, квадриллион, септиллион, дециллион раз сильнее.
Она вышвыривала его с высотки и прыгала следом через секунду.
Он плескал в неё ядом, а потом скручивал в узел всю свою гадость и приползал на локтях обратно, через все рубежи.
Я не отпущу тебя.
Нет, это я тебя не отпущу.
Ты его погубишь.
Нет, это ты её погубишь.

Однажды Адель скажет Альфреду: я тебя не выгоняла, я тебя отпустила.
Я себя не отпустила, я себя выгнала.
Врачи разведут руками, пожмут плечами, покачают головой - у вашей жены тревожное расстройство, она будет бояться многих вещей. Много, много, много лет.
Пускай - скажет Фрэдди. Я готов к этому.

- Если ты хочешь, мы можем… ты можешь позвонить ей. Хочешь?
- Прямо сейчас?
На какой-то миг истерика в её тоне утихла, а в глазах заплясали лучики того, за какие соломинки хватаются утопающие, лучики надежды. Как прорубь под сплошной ледяной коркой.
Лучики были медно-золотистые.
Венок из ромашек стал гербарием меж страниц "Алисы в стране Чудес", книги, которую она так и не решилась подарить ему и та теперь стояла на одной из полок, будучи единственной, которую Лоухилл брала с собой во все поездки и переезды.

Отредактировано Alice Longbottom (2017-12-12 18:14:55)

+4


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Когда кончится война - преврати меня в своё сердце, сердце самоубийцы.