HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Осень недавно в городе - шестой день.


Осень недавно в городе - шестой день.

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

1. Название
Осень недавно в городе - шестой день.
2. Участники
Лили Поттер, Фрэнк Лонгботтом
3. Место и время действия
Продуктовый магазин, дом Лоухиллов, около 10 лет назад, 6 сентября
4. Краткое описание отыгрыша
Лилит сходила в магазин за хлебушком, а там мертвые с косами сто... э, нет, муж уже вечность назад бывшей лучшей подруги - и ему явно нужна помощь.

0

2

А когда у смерти день рождения, кто приходит к ней?

- Прости меня, я не... прошу, прости, пожалуйста. Она сказала тебе неправду. Она...
- Отстань! Ты говоришь, что простоишь под дверьми моей квартиры всю ночь? Я справилась без тебя. С кем ты связалась? Уа...кхм, Снейки. Нет, в самом деле, я пыталась оправдать кривую, какую ты выводишь последнее время, Лилит. И я не понимаю. Что тобой движет.
- Да, я бы простояла здесь всю ночь! А я думала мы друзья. Самые лучшие друзья.
- Мы и впрямь друзья, но дороги иногда расходятся. Ты повернула не туда.
- Нет, послушай, дай мне объяснить.
- Уходи!

Объяснить Адель не дала. Вслед полетел костыль.
Поймав увесистый продолговатый предмет из дерева поперек его длины, Лилит стиснула пальцы так, что костяшки побелели. Теплая гладкая поверхность не успокаивает. Снейк нервная кормящая мать, зачем-то рискнувшая оставить младенца ради пары часов разговора с Адель. У неё всё ещё бывают приступы усталости, слабости и головокружения. Вперившись глазами в сторону лестницы, уходящей ступенями вниз и вместо того, чтобы начать красиво и демонстративно спускаться, она развернулась и посмотрела прямо в глаза отрекшейся от неё подруги.
Судя по всему, это был очень страшный взгляд, с каким средневековые ведьмы бросали проклятия из костра, взгляд после которого чума или пожар выкашивали целые деревни.
Адель скривилась, обращая на неё ореховый, дерганый холод:
- Когда ты целуешь своего муженька, у него во рту всё ещё стоит амбре грязных носков?
Небо над озером, прогорклое небо того дня рухнуло на рыжеволосую голову всей тяжестью.
Вспыхнула спичка. Вспыхнула солома. Вспыхнул кислород.
Они сцепились, как две волчицы у земляного логова. Изогнувшись вольфрамовой дугой. Пальцы путались в волосах, смешивалось вязкое дыхание.
Что-то неудержимо пугающее бывает в каждой драке двух женщин.
Они обещают вырвать друг другу волосы и действительно способны снять с противницы скальп. Они клянутся выцарапать друг другу глаза и реально не будет им успокоения, пока и впрямь кровью не потекут пустые глазницы.

- Твой муж - истерик и тряпка.
- Нет, это твой муж тряпка и истерик!

Mнe бeз нeё дышaть oдним лёгким,
Дyшa нa пpoтeзax c чyвcтвoм нeлoвким.
Ha oбoяx кapaндaшoм в мoём дoмe...
Oтключённый дaвнo, eё cтapый нoмep.

В ее голове два глупых вопроса;
Не влезай убьет - игрушки для взрослых.
У меня для нее два неверных ответа,
В черных ящиках оранжевого цвета.
Самолеты все реже - уже не сезон.
Мне мерещится весь день,
Что звонит телефон.
И в чем цель игры, замысел не ясен.
Небесных...
Операторов связи.

И пo вceм нoмepaм тeлeфoнoв Зeмли,
Mнe нe нaйти тeбя.

Десять лет спустя.

Лилит открыла глаза и не глядя нашарила будильник на тумбочке. Перевернулась набок, посмотрела на Себастьяна. Зевнула и вылезла из постели, потому что начиналась эпопея "приготовить или разогреть завтрак, погладить галстуки и рубашки, добудиться всех и загнать в ванную, накормить, проводить ребенка в школу, успеть на работу".
В изножье кровати свернулся клубком кот, закрыв нос кончиком хвоста.
Подхватив его на руки и услышав сонное, протестующее "мя", Лилит шепотом заявила:
- Нет, ты будешь страдать вместе со мной.

Страдать Реджинальд категорически отказывался, свесив лапы с микроволновки. Утренняя газета осталась сиротливо лежать на краю стола, Снейк уже несколько недель не читала прессы, из-за этих сообщений о пропадающих детях.
Возможно, почитает супруг, у него душевная организация не настолько тонкая.

После был долгий тягучий рабочий день и магазин, куда Лилит зашла вечером, купить хлеба и подсолнечного масла.
Плюс, внезапно захотелось маленькую бутылочку вина.
- Простите, можно я пройду?
Вежливо попросила у мужчины, стоящего напротив полок с крепкими напитками. Стеллажи здесь стояли довольно плотно, а ей хотелось попасть к ассортименту чего-то более легкого и фруктового.
Силуэт не отзывался минуты полторы-две, а Лилит начинала терять терпение. Обычно она не любила прикасаться к незнакомым людям без надобности, но тут развернула его к себе за плечо и едва руку не отдернула, точно сунула пальцы в розетку. Из невыразительных тусклых глаз, растрескавшихся глаз... чужого мужа, на неё смотрела Адель.
И это парализовало.

+1

3

Сохрани мою тень,
Эту надпись не нужно стирать.
Всё равно я сюда
Никогда не приду умирать.

Раз – открыть глаза.
Два – сделать вдох.
Три – подняться с пола.
Два из трех – не так уж плохо, Альфред Лоухилл.

Перед глазами плыло, качался потолок над головой, качалась люстра, качались кухонные шкафы и край стола, беспокойно склонившись над лежащим. Альфред моргнул раз, другой, третий. В горле пересохло, и кожу на лице стягивала высохшая влага.
Не нужно было оглядываться, чтобы догадаться, что он увидит вокруг. И почему так стягивает кожу на груди и животе, и саднит-саднит-саднит невыносимо каждый миллиметр тела.
Вот как кончается мир.
Хочешь посмотреть на меня сейчас, а, Адель?
- Хочешь посмотреть на меня? – спросил Фрэд мертвую тишину пустой кухни.
Горло саднило тоже, голос звучал хрипом.

Ты жалок, Альфред Лоухилл.
Несчастен и жалок. Отвратительное сочетание.

Медленно, чтобы не упасть на что-нибудь
почему бы не упасть на нож? Немного боли и все закончится.
Альфред поднялся на ноги.
Нужно было дойти до ванной, смыть чертову кровь к кожи, смыть чертовы слезы с лица, по возможности не глядя на себя в зеркало. Ни за что на свете не глядя на себя в зеркало.
Кровь засохла на груди заскорузлой коркой, стянула вчерашние разрезы, картой легшие на кожу. Фрэд колупнул корочку ногтем, поморщился. Не больно, только неприятно.
Недостаточно больно.

Яркий свет в ванной комнате обжег привыкшие к полумраку глаза, заставил зажмуриться. Альфред выругался на пороге, на ходу расстегивая ремень брюк. Глянул в зеркало.
Зря.
Из стеклянной поверхности на него смотрел обтянутый кожей череп. Нездорово блестели пустые глаза, из углов которых расходились старческие морщинки. Гримасой кривился рот, и кровь застыла на нижней губе – то ли прокусил, то ли порезался, пока слизывал с ножа.
- Не смотри на меня, – хрипло попросил Фрэд свое отражение, отвернувшись.
Он включил воду, склонился над ванной, холодные струи ударили в затылок и шею. Вперился взглядом в выстроившиеся на бортике бутыльки и баночки (и он, и Адель напрочь игнорировали полочку). Шампунь, еще шампунь, еще один, гель для волос, гель для тела, шампунь, шампунь для лошадей, лубрикант…

Воспоминания накатили горячечной волной, такой же горячей, как вода в тот день.
Адель стояла, опираясь ладонями на стену, и струи воды стекали по ее прогнувшейся спине. Фрэд устроился сзади, целовал ее между лопаток, прихватывал мочку уха, и двигался, двигался, двигался так, что темнело перед глазами. Было невыносимо жарко от хлещущих по спине горячих струй и не было сил протянуть руку и убавить воду. Он шарил ладонями по телу Адель, и руки скользили по смазке с запахом земляники и мяты. Фрэд мял упругую грудь жены, гладит впалый живот, скользил пальцами ниже. Адель стонала, потом кричала, и звук мячиком отскакивал от стен.
Потом запах земляники и мяты преследовал их обоих долгие дни, въевшийся в кожу, будоражащий воображение. И Адель смеялась, а Фрэдди все норовил притянуть ее к себе…

Фрэд выкрутил горячую воду совсем и прямо в брюках влез под ледяной душ.
Лучше не стало.
Ничто на целом свете не могло заставить Альфреда Лоухилла почувствовать себя лучше после того, как Адель Лоухилл ушла от него.

Вечером закончилась последняя бутылка. Фрэдди цедил сквозь зубы жалкие капли, оставшиеся на донышке. Нож дрожал в руке.
Он лежал в кухне, на липком красном паркете, окруженный лучшими лекарствами, способными скрасить окружающую действительность: острым, одной болью перебивающим другую, и крепким, заглушающим мысли и чувства. И одно из лекарств подходило к концу. Подошло к концу.
- Ненавижу! – Альфред швырнул бутылку в стену.
Бутылка, разумеется, не разбилась – не так-то просто разбить толстостенную бутылку из под хорошего виски человеком, который день за днем пускает себе кровь.
Руки дрожали. Эта дрожь перешла на запястья, охватила предплечья, цепко добралась до плеч и судорогой свела спину. В груди собрался тугой ком, мешающий дышать. Фрэд всхлипнул невнятно, сглотнул, рывком сел, чувствуя, как боль туго скручивает позвоночник.
Наплевать.
Нужно было подняться на ноги, натянуть на себя одежду и выбраться в магазин за лекарством.
Что там за окном? Осень? Пусть будет осень. Пусть хоть гребаный конец света.

Через невыносимо долгие полчаса Альфред стоял в магазине перед полками с алкогольными напитками, пусто глядя на этикетки. Майка прилипла к разрезам на животе, Фрэд чувствовал, как кровь течет по коже, пропитывая ткань, затекает за ремень брюк. На темной рубашке медленно собиралось влажное пятно. Хорошо, что не видно цвет. Лоухилл не стал застегивать пальто – пуговиц на рубашке ему хватило с лихвой.
Его сторонились, и Фрэд догадывался почему. От него пахло кровью и алкоголем, смертью и отчаянием, потом и болезнью, как от вылезшего из земли покойника.
А разве он был кем-то другим?
- Простите, можно я пройду? – спросил женский голос.
Чья-то рука взяла его за плечо, развернула.
Фрэдди потребовалось время, чтобы оценить, что картинка перед глазами изменилась. И еще немного времени, чтобы понять, кто именно стоит перед ним.
Лилит Снейк.
Бывшая Лучшая Подруга Адель Лоухилл.

Фрэдди Лоухилл не разделял их внезапной войны, даже не мог толком сказать, как так получилось, что лучшие подруги вдруг решили стать злейшими врагами. Ему, предпочитавшему делить окружающих на добропорядочных граждан и преступников, такие тонкости были не по зубам. На рассказы Адель о «преступлениях» Лилит Альфред только кивал, задавал уточняющие вопросы и деликатно молчал. У него не было своей точки зрения.

Теперь, когда Лилит Снейк стояла перед ним, Альфред не знал, как он должен реагировать.
- Конечно, – хрипло выговорил Фрэд.
Его качнуло при попытке посторониться, пришлось вцепиться пальцами в край полки с алкоголем (хорошо хоть не в плечо Лилит). Перед глазами поплыло.
Когда ты ел в последний раз? Вчера? Или позавчера?
Фрэд оглянулся, прикидывая, как быстро охрана выведет его отсюда, если он сядет прямо на пол.
В зеленых глазах Лилит ему чудилось презрение.

Отредактировано Frank Longbottom (2017-10-15 12:50:53)

+3

4

Добро пожаловать! Это психиатрическая горячая линия.
- Если вами управляют инопланетяне, нажимите "1" семь тысяч восемьдесят
четыре раза

- Если вы всего боитесь, попросите кого-нибудь нажать "2"
- Если вы параноик, мы знаем кто вы и чего хотите. Просто оставайтесь
на линии, чтобы мы могли отследить ваш звонок

- Если вы шизофреник, слушайте внимательно, и внутренний голос
скажет вам какую цифру нажать

- Если у вас депрессия, неважно какую цифру нажимать - все равно
никто не ответит.

- Конечно, - хриплым голосом, нестабильным, как первый тонкий лед на лужах.
Голосом, из которого вытянули всю жизнь досуха, вымыли краску добела, вынули скелет дочиста. Она помнила голос Альфреда Лоухилла и тот ни разу ещё таким не был. Она смутно помнила и светящиеся глаза бывшей лучшей подруги где-то у его плеча, она помнила, как Адель рассказывает о. Рассказывала. Про очередные скачки, или породу лошадей, про подковы и систему устройства сбруи, а парень, жених или муж(в этом амплуа она совсем мало его застала) слушает, точно голос Творца с Небес. И смотрит как на бога.
О, она знала этот взгляд.
Этот взгляд на святыни, алтари, на иконы, на образ Богородицы - будто бы. Богохульство, учитывая, что ни Снейк, ни Лоухилл в богов не верили. Лилит не верила тоже.
Альфред пошатнулся, а она осталась стоять как вкопанная, словно невысокие каблуки сапог вмонтированы в квадратные плитки, которыми был сплошь покрыт пол.
"У меня дома голодный сын, - она пошла вдоль батарей бутылок, в сторону продуктового отдела: - Муж и кот".
Мне некогда. Совершенно. Пыталась убедить себя, сжимая руки в кулаки и неловко держа на сгибе локтя продуктовую корзинку.
Я могу взять дежурство. Я могу отвезти его в больницу.
Я могу позвонить Адель.
Нет. Напряженная спина Лилит удалялась, а внутри всё нарастал горьковатый ком.
Образ Альфреда - растоптанный и искореженный, как поломанный Щелкунчик, рисовался перед глазами ярче, никак не желая отступать.
Что должно было случиться с его женой, чтобы...
Вдруг.
Она мелко вздрогнула и повернула голову, потому что в окно затарабанили дождевые капли, посыпавшиеся со свинцового неба, плывшего ниже, чем обычно.
Дождь.
Перед глазами полыхнуло - это с электрическим треском мигнула лампа над головой, одна из ламп и воспоминания услужливо подкинули: выпускной, май, дождь, окровавленный платок, свой не_первый=первый поцелуй.
Запах крови и вполовину не столь сильный тогда, вернулся и настиг её точным ударом в спину. Такой сильный, что он, как и тогда, превратился во вкус.
Медный, кисловатый.
Лилит сделала круг около соседних стеллажей и вернулась. Протянув в сторону Фрэдди напряженный кулак. Что, бить его собралась? Было бы неплохо.
Пальцы разжались, превращаясь в раскрытую ладонь. Лоухилл чудом держался за полку, а если так рухнет - ему и года не хватит, чтобы расплатиться за весь разбитый отряд бутылок.
- Ну? - изумруд ярко полыхнул и распался на искорки, Лилит нетерпеливо пошевелила пальцами, потом плюнула, чертыхнулась и ухватила его за руку, уверенно ведя за собой: - Идем, вот же идиот.
Кажется, он так и не выбрал себе пузатенькую спутницу вечера темного стекла, но это миссис Снейк не волновало.
Подхватив Альфреда под руку, она вежливо попросила одного из охранников:
- Сэр, тут человеку нехорошо, вызовите, пожалуйста, такси к дверям.
- Быть может, лучше вызвать неотложку?
- Нет, спасибо. Я врач.
Умная Лилит вполне догадывалась, что у него под мокрой рубашкой. И понятия никакого не имела, что на душе.
И она не хотела, чтобы из терапии, либо хирургии его в психиатрию перевели.
Лилит прошла ещё и через аптечный отдел, таща на буксире еле шевелящееся тело, взяв кое-что и там, а потом очередь весьма любезно пропустила их вперед.
Наверное, Альфред хотел что-то возразить. Скорее всего, уже не в первый раз за эти минут десять.
Но, подталкивая его к дверям машины, Снейк выглядела, как Персефона, собирающаяся спуститься в Ад.
- Давай, садись. Называй адрес.
Она не знала, где сейчас живут супруги Лоухилл. Обойдя авто, села назад, захлопнула дверь со своей стороны, убедилась в том, что таксист услышал пункт назначения верно и наконец опять взглянула в чужое лицо сбоку.
Выглядел он очень плохо.
- Дай... - взяв его за трясущиеся пальцы, Лилит сжала запястье так, чтобы услышать пульс; показалось, что рука конвульсивно дрогнула: - Тише.
Пульс был неровный, медленный. Отведя в сторону полу пальто, подцепила кусок влажной рубашки. Вместе с тихим "господи", растерла на пальцах темную кровь.
Поджала губы.
- Далеко ехать?
Спокойным, как озеро, как штиль, как летнее ясное небо отутюженным тоном поинтересовалась Лилит у водителя, невозмутимо не убирая руку с чужого пульса и прикидывая, что будет делать, если у него всё-таки начнется болевой, геморрагический, или смешанный тип шока.
- Пару кварталов.
- Хорошо.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Ничего не хорошо!
Тащить на чужой порог и мужицкую тушку и пакет продуктов, с другими покупками, оказалось уже несколько тяжелее. Полминуты подождав, пока Альфред попытается открыть дверь, кое-как удерживая дрожащую связку, Лилит натурально психанула и выдрала у него ключи, нагло открывая замки и по-хозяйски втащив Лоухилла в его собственную прихожую. Вместе со щелчком закрывшейся двери, на голову свалилось слепящее осознание - она ушла. Адель ушла.
Вот что случилось. Дом вопил об этом на одной взбешенной ноте.
- Раздевайся, - сухо бросила ему Лилит и дробно стуча каблуками, ушла на кухню, где вытащила из пакета бинты, антисептик и черт бы его знал что ещё лечебное.
Она не видела ни одного мужчины, который мог бы возразить на её "раздевайся", произнесенное как приказ.

+2

5

Ты можешь увидеть в сетчатке моей
Триумф и паденье святынь,
Но, я умоляю, на несколько дней
Придумай меня живым

Конечно презрение, что же еще она может к нему чувствовать?
Из-за чего там они поссорились?

Эта история всегда воспринималась Альфредом как-то смутно. Для него вообще было довольно смутным все, что носило определение «женская дружба». Наученный многочисленными историями коллег и полицейских хроник, рассказывающих о том, как женщины уводят у лучших подруг мужей, детей и собак, Фрэд не верил в то, что женщины вообще в состоянии дружить.
Адель и Лилит были исключением из правил. Адель и Лилит вообще были исключением из всего.
В какой-то момент их юности Лилит в историях Адель стало так много, что Альфред посчитал нужным начать ревновать. Адель смеялась, и ревность возрастала на несколько ступеней вверх, Адель целовала его, и ревность резко падала вниз, Адель расстегивала ремень его брюк, и от ревности не оставалось и следа…
В конечном итоге, Фрэд привык, что Лилит есть. В жизни Адель и, как следствие, в его собственной. Он узнавал ее в толпе по рыжим волосам, кивал, здоровался и даже мог поддержать незатейливый разговор почти пять минут. Достижение.
Но он все равно в упор не понимал, почему они поссорились.
Это было как-то связано с бешеной матерью Лилит, с травмой Адель, с невыполненными обещаниями и всем тем, что становится так важно, когда жизнь швыряет тебя на самое дно. Когда Лилит нужна была Адель больше всего на свете – ее не было рядом.
Наверное, будь Фрэдди более стабилен, он бы ненавидел Лилит. Но Фрэдди хорошо умел ненавидеть только себя.

Даже сейчас.

Даже сейчас, когда Лилит уходила, оставляя его беспомощно цепляющимся за полку. Он видел яркое пятно ее волос, слышал дробный стук каблуков по покрытию пола.
Больше всего Фрэд хотел, чтобы она скрылась за поворотом – тогда он смог бы, наконец, сесть на пол.
Она действительно свернула, потом вдруг снова оказалась рядом. Или это у него, Фрэда, что-то не так с восприятием?
Его качнуло, когда Лилит протянула к кулак. Интересно, если она его сейчас ударит, он свалится? Наверняка, да.
- Ну?
Фрэдди не знал, что он должен на это ответить, но бить его Лилит, вроде бы, передумала. Определенно передумала, судя по тому, как она уверенно взяла его за руку и потащила вперед.
- Идем, вот же идиот. ?
- Идем куда? – мрачно уточнил Лоухилл.
Ему не хотелось идти, ему хотелось лечь и закрыть глаза. И не вставать. Никогда.
Судя по упорству мисс Снейк, именно этот вариант был абсолютно, совершенно неприемлем.
- Сэр, тут человеку нехорошо, вызовите, пожалуйста, такси к дверям.
- Быть может, лучше вызвать неотложку?
- Нет, спасибо. Я врач.

- Лилит, что бы ты сейчас не собиралась делать, остановись. Я в норме и мне нужно выпить, – сказал Фрэд как можно тверже.
Разумеется, это не произвело на Лилит ни малейшего впечатления. Она все так же ходила по магазину, упрямо таща его за собой за руку, и только сконцентрировавшись Альфред понял, что именно она покупает.
Лекарственные средства.
Она врач, идиот. И она прекрасно видит, что с тобой.
Вот уж действительно идиот.

- Лилит, послушай.
Она не собиралась слушать. Вместо этого она запихнула его в машину и села рядом.
- Давай, садись. Называй адрес. 
Альфред назвал, откинулся затылком на спинку сиденья. Его мутило, горло пересохло так, что каждый глоток казался наждачной бумагой, прокатывающейся в глотке.
- Дай... – сказала Лилит вдруг, взяла его за руку.
Фрэд дернулся, тратя секунды на то, чтобы осознать: она ничего ему не сделает, просто щупает пульс.
Прикосновение было слишком острым, как будто от руки Лилит било током. Его давно никто не касался так. Его вообще давно никто не касался.
Успокойся. Успокойся, мать твою, прекрати истерику.
- Тише.
- Все нормально, – сказал Лоухилл хрипло.
Нихрена не было нормально. Абсолютно стопроцентно нихрена.
Лилит Снейк не выпускала его запястья из своей ладони. Лилит Снейк трогала его рубашку, растирая влагу между пальцами. Лилит Снейк определенно догадывалась, что он делает с собой.
Потом все проваливалось в туман. Вот Лилит расплачивается, вот помогает ему дотащиться до порога неосвещенного дома, вот отбирает ключи.
В прихожей Альфред прислонился спиной к стене, мучительно удерживая себя от желания сползти на пол. Лилит не оценит. Он сам не оценит.
- Раздевайся.
Послушно и заторможено Фрэдди потянул с плеч пальто, позволив ткани упасть на пол черной поверженной птицей. Пуговицы рубашки не поддавались, цеплялись за петли и пальцы, как живые. Альфред с трудом расстегнул их все, стащил влажную ткань, уронив где-то по дороге между прихожей и кухней.
Почему она не высыхает? Почему не останавливается?
Насколько глубоко ты режешь себя, Альфред Лоухилл?
Насколько хорошо ты себя контролируешь, когда держишь в руках нож?

Вслед за Лилит, Фрэд вошел в кухню, щелкнул выключателем и яркий свет залил помещение.
Кровью.
На полу вокруг стола царил хаос пустых бутылок, толстостенных, квадратных и круглых, с выпачканными красным этикетками. Коллекция ножей цветком раскрывалась на полу, с любопытством выглядывала из наполовину распахнутого ящика, и венцом ее был нож, наполовину воткнутый в узкий подоконник.
Пол и столешницы были покрыты алыми разводами, кровь собралась в стыках плитки, подсохшими каплями лежала на подоконнике, растеклась по полу работой кисти импрессиониста.
В искусственном свете кровь казалась невероятно реальной, яркой, почти ненастоящей.
Чудовищно, неправдоподобно настоящей.
Альфред остановился в дверях, взглянул на собственную кухню, потом перевел взгляд на Лилит.
Слишком чистенькую Лилит Снейк на фоне его собственного кровавого падения.
- Нет, – сказал Фрэд неожиданно ровно. - На самом деле я понятия не имею, что делаю. Зато хорошо понимаю, почему. Ты тоже понимаешь, так ведь?
Интересно, что она чувствовала, когда Адель ушла из нее? Интересно, что она делала тогда?
Фрэд подцепил пальцами край влажной майки и потянул вверх.

+3

6

«Твой разум отравлен самообманом. Даже твои фантазии стали искажённой пародией на самих себя. Тебя терзает чувство вины за то, что ты осталась в живых, и страх перед одиночеством».

«American McGee’s Alice» (c)

- На самом деле я понятия не имею, что делаю. Зато хорошо понимаю, почему. Ты тоже понимаешь, так ведь?
Снежно-белый свет полоснул по глазам и Лилит забыла, что ещё она хотела произнести. Окружающее стало похоже на декорации триллера, оживший кошмар, ад на земле. Если бы она держала что-то - непременно выронила бы из ослабевших рук. Если бы её нервная система была на несколько пунктов слабее, то Снейк могла бы даже упасть в обморок. Лилит не боялась мышей, крови и живых.
Лилит не верила в призраков, если только это не были призраки былых амбиций, навеки ушедших лет, или безвозвратно несбывшихся надежд. Храм разума это единственный храм, который она когда-либо признавала и могла посещать. Закостенелый в своем скептицизме Себастьян...уж не потому ли он нравился ей настолько?. Настолько долго и сильно. Не нравился, а любила.
Взгляд скользнул по лезвиям, багрово поблескивающим в изжелта-белом сиянии.
Армия бутылок могла бы захватить как минимум здешнюю кладовую.
Чуланы и другие маленькие, закрытые темные помещения ей никогда не нравились. В нехороших сказках детей сажали туда за малейшую провинность, а миссис Снейк искренне считала, что даже самых избалованных детей нельзя закрывать в чулане под лестницей, кишащем пауками.
Лезвия были похожи на расклад игральных карт в руке.
Неожиданно вспомнилось - как года полтора назад она изучала вопрос компьютерных игр и ей нечаянно попалась игрушка с названием american mcgee’s alice. Карточные силуэты, во главе с Черной Королевой; там были врагами.
Жанр хоррор-экшн ей никогда не нравился. Или не то что бы мать считала такую игрушку подходящей ребенку возраста её сына. Но несколько дней женщина натурально не могла вылезти из потоков информации, видеороликов, тяги к изучению данной гейм-вселенной. Главную героиню звали Алиса. Весь сюжет был закручен на том, что Алиса пережила страшный пожар, лежит в психиатрической лечебнице, а в её разуме заперта "Страна Чудес", безумием и болью превращенная в "Страну Кошмаров".

+

http://sd.uploads.ru/t/mEyAM.jpg
http://s2.uploads.ru/t/0uqVX.jpg
http://sf.uploads.ru/t/TdnSp.jpg
http://sa.uploads.ru/t/MSPBW.jpg
http://s6.uploads.ru/t/AsuQw.jpg

What's broken, Alice?
— I am..

— Что сломалось, Алиса?
— Я..

У Лилит ползли мурашки по спине, при виде начального ролика, где героиня в чумазом безликом больничном платье, на самом деле нет - в узнаваемом платье кэрроловской героини, платье цвета выгоревших небес - лежит на кровати, безразлично пялясь в потолок стеклянными зелеными глазами и прижимая к себе плюшевого белого кролика.

29 лет назад.

- Бу! - из-за угла появились тряпичные уши, а потом и весь тряпичный силуэтик белого кролика в сине-фиолетовом камзольчике: - Ты готова, ведьма?
Адель, одетая в небесно-голубое платье с белым передником, помахала плюшевой игрушкой и стерла с лица улыбку, появившись в поле зрения сама.
- Это ужасно, - констатировала Лилит, уныло разглядывая соломенную метлу и поправляя на голове остроконечную шляпу: - И убери от меня это красноглазое чудовище, я не в настроении.
- Никакое это не чудовище, это...

+

http://se.uploads.ru/t/p9l65.jpg

+

http://s0.uploads.ru/t/2G9Tj.jpg
http://sg.uploads.ru/t/ZrIQM.jpg

Когда чудеса становятся бредом, разум превращается в безумие. (с)

Настоящее время.

Пока образы десятилетних девочек, собирающихся на школьный карнавал, истлевали в пламени несуществующего пожара вместе с полосатыми чулками и короткими платьями, Фрэдди потянул вверх майку.
- О, боже...
На какое-то короткое мгновение Лилит показалось, что свет пугающе мигнул, блекло приугаснув, а позади Альфреда вырос тонкий силуэт сумасшедшей Алисы из идиотской игры и она крепко сжимает в руке нож, замахиваясь им.
Судорожно сжав в руках антисептик, ватные диски и бинты, едва поборов два желания - хорошенько ударить аделиного супруга чем-то потяжелее, или сунуть его голову под сильный поток ледяной воды(можно вместе со своей головой, желательно бы даже), она заставила себя пройти пару шагов, картинно небрежно произнеся:
- Выйдем-ка из этой скотобойни, тут дышать нечем от окислившегося железа, судя по всему, вообще ненужной тебе крови.
Она неторопливо привела его в гостиную. Включила невысокую настольную лампу под красным абажуром около дивана. Алый цвет преследовал. Камин не горел. Здесь почти не было фотографий, похоже. Не было ничего.
Словно всё казалось.
- Сядь, а лучше ляг. Порезы только на животе? Лучше признавайся как на исповеди, а то будет хуже.

+3

7

Говорят, в Аидовом царстве тихо.
Озеро пахнет солью.
Все четыре реки в парадигме мифа
Источник имеют в боли.

Альфред замер, не спеша снимать майку. Заворожено смотрел на Лилит, на то, как меняется выражение ее лица, на то, как меняется выражение ее глаз. Это уже явно было не презрение. Это был страх.
Нравится, когда тебя боятся, Фрэдди?
Что ты сейчас чувствуешь?
Она боится не меня. Она в ужасе от того, что я сейчас делаю с собой.
Ну что же, тогда самое время показать ей еще кое-что.

Майка наконец поддалась, оставляя на руках алые разводы. Липкие. Как и кожа под одеждой.
Казалось, весь он покрыт этой липкой алой пленкой, завернут в нее, как будто это способно защитить его от окружающего мира.
Неважная получилась защита. Раз его поймали.
Фрэду не хотелось смотреть на себя, но он все же опустил взгляд. Казалось, это не его тело, чье-то другое, покрыто ровным слоем засохшей крови, как коркой, как своеобразным и странным, пугающим панцирем. Четко выделяясь истемна-черным, по красному шли линии глубоких порезов. Хаотичных, глубоких, смелых. Складывались в карту его безумия, его отчаяния. Частокол гор раскинулся на груди, разнокалиберный лес шел по бокам, широкая полоса реки пролегла по нижнему краю ребер. Поселение обозначено сетью мелких порезов на животе, ниже ключиц покоятся два озера – сбежавшая кровь собралась пятнами.
- О, боже...
Бога нет.
Если бы он был, уже сделал бы что-нибудь.
Например, однажды убил бы тебя молнией, когда ты вышел бы за порог, Альфред Лоухилл.

Фрэд наблюдал за Лилит, как наблюдают за надсмотрщиком заключенные в тюрьме. Или за врачом – пациенты психиатрической клиники. Вот она собирает вещи: ватные диски, антисептик, что-то еще. Вот идет вперед.
Альфреду показалось на мгновение – сейчас она ударит его. Наверняка ей хотелось чего-то подобного. Всем, кто знал о том, что Фрэд делает с собой, хотелось ударить его. Разбить его лицо в кровь, как будто крови и без того было недостаточно.
А знал ли кто-нибудь, кроме?..
Заткнись!
Заткнись-заткнись-заткнись.
Кроме Адель?

- Выйдем-ка из этой скотобойни, тут дышать нечем от окислившегося железа, судя по всему, вообще ненужной тебе крови.
- Не так уж много скота здесь было забито, – отозвался Фрэд с невеселой усмешкой.
И зачем мне кровь, если орган, который ее качает, хочется вырезать из груди?
Он прошел за Лилит в гостиную и, когда она включила настольную лампу, на некоторое время завис, рассматривая алые, как венозная кровь, потеки света на стенах.

12 лет назад

Дом обставляется медленно. Так медленно, что каждая новая купленная вещь – маленький праздник. В гостиной долгое время стоит только невысокий столик, да еще ковер на полу.
Потом Адель приносит светильник. Невысокую настольную лампу под красным абажуром.
- Красный, серьезно? – Альфред не может сдержать улыбки – даже не пытается. - Как в этих дешевых фильмах про вампиров?
- Ты ничего не понимаешь, – Адель качает головой, кивает на ковер. - Садись.
В их гостиной больше некуда сесть.
Альфред садится, и тут же остается один, потому что Адель уходит в спальню. Она шуршит там чем-то, открывает и закрывает двери шкафа, двигает ящики комода. Альфред прислушивается, но все равно не может угадать, что именно она там делает.
Вскоре необходимость угадывать пропадает, потому что Адель появляется на пороге гостиной.
На ней ничего нет, только чулки с крупными бантами, туфли на высоченных каблуках и перчатки выше локтей. Длинное ожерелье охватывает шею, спускается между грудей и алый свет настольной лампы играет в каждом камне, превращая фианиты в рубины. 
На какое-то бесконечно долгое время Альфред теряет дар речи, сглатывает, нервно облизывает губы. Ему жарко и по рукам разливается предательская сладкая слабость, такая, что не встать.
- Ну что, похоже на фильм про вампиров? – спрашивает Адель, улыбаясь.
- Иди ко мне, – зовет Альфред вместо ответа.
Конечно, она идет к нему.

Настоящее время

Фрэд сглотнул воспоминания, горечью растекшиеся в горле, поморгал. Алый свет слепил. Алый свет напоминал: ты проиграл, ты все потерял. Алый свет обещал: ничего уже не будет хорошо.
Альфред потянулся к выключателю, щелкнул, и белый свет с потолка растекся по гостиной, сминая красный.
- Сядь, а лучше ляг. Порезы только на животе? Лучше признавайся как на исповеди, а то будет хуже, - расслышал он как сквозь вату голос Лилит.
Хуже?
Куда уж хуже, Лилит.

Гостиная поражала пустотой, и только огромная коробка в углу выдавала, что когда-то здесь вовсе не было пусто. Из-под неплотно прикрытой картонной крышки с любопытством выглядывал край рамки, топорщился хвостик букета из искусственных цветов и неизящно торчал край блюда с изображением скачки. Блюдо раньше висело на стене и лошади, белая, серая и пегая неслись по черному полотну от одного края к другому.
Фрэду пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от коробки, повернуться к Лилит.
- Еще на ногах, – сказал он глухо. - На бедрах.
Альфред не стал ждать, когда Лилит в приказном тоне заставит его раздеться. Просто стянул ботинки, наступая носком на пятку. Опасно было наклоняться: если он упадет – ей его не поднять. Если он упадет – она вполне может упечь его в больницу.
Потом взялся за пряжку ремня. Он давно не раздевался перед женщиной. Он давно не раздевался перед кем-то живым – только перед своим отражением в зеркале, на которое лишний раз не хотелось смотреть.
Брюки упали к лодыжкам. Ноги Фрэдди, от коленей до кромки белья, были покрыты глубокими порезами. Левое бедро было перевязано – судя по тому, как присох бинт, довольно давно.
Альфред подцепил ногой ковер на полу, повозил.
Дада, сдвинь его и ложись в пыль. И тогда ты, вероятно, умрешь от сепсиса, что положит конец твоим мучениям.
Внутренний голос никогда его не любил. Его вообще никто никогда не любил.
Кроме Адель.
Фрэд лег спиной на ковер, пачкая кровью светлый ворс. Свет бил по глазам – пришлось прикрыть их, смотреть на Лилит сквозь ресницы.
- Когда вы… поссорились… когда разошлись с ней, – спросил Лоухилл вдруг.- Что ты делала, чтобы не умереть от боли?

+4

8

Я стою на краю у непрочных перил,
Позабыв о жестокой ноябрьской стуже.
Темнота, что дремлет где-то внутри,
Говорит с темнотою снаружи.

Как наивно бесстрашны мои новые чёрные крылья...

Твоё фото на всех погасших экранах,
Твоё имя повсюду бегущей строкою.
Тают слабые отзвуки прежних желаний,
Рвётся тонкая нить между миром и мною.

Непреодолимо притяжение тёмных планет...

Какая сила не знаю против воли влечёт меня к краю,
И кажется ближе, ты всё ближе,
И между нами лишь шаг с крыши.

Слишком быстро выходят из строя,
Такие хрупкие механизмы.
В туманной дымке у тебя за спиною,
Лежит королевство тёмного магнетизма.

Позывные космических станций,
Отчуждения холодные иглы.
Я пытаюсь победить гравитацию,
Я играю в твои опасные игры.

Лилит правда не боялась крови. Она не любила холодных ран - это да, нет смысла скрывать или увиливать. Никогда не пробовала резать сама себя и не очень уважала тех, кто это делал, пользуясь лезвиями различной степени опасности. Хотя, дело тут скорее было даже и не в уважении.
"Маловато будет", - почему-то рассеянно подумала Лилит, сжимая в руке упаковку ватных дисков в количестве сотни штук.
Снейк наблюдала различные порезы и раны, хотя её коллега Уилбер Мэйсон: обобщенно грубоватый человек, но отличный хирург...видел их больше, намного больше, куда более разношерстных.
Может им обменяться контактами с Альфредом Лоухиллом?. Здесь тянет на многолетнее плотное сотрудничество. В противном случае, если Фредди некуда будет пойти = некому позвонить, когда рука дрогнула, задумался, рассек слишком глубоко - он окажется в реанимации, или в морге, от перемены мест слагаемых сумма не изменится.
Багровая фантасмогория на туловище раненого хаотично металась кистью творца-безумца. Жаль, что это не краска. Было бы хорошо. Не так противно? Не так безысходно? Не так страшно?
- Делать тебе нечего, - она сухо, последовательно, пряча за этой последовательностью волнение, разложила всю свою медицинскую армию на низком кофейном столике, снабженном колесиками: - Лучше бы фантики от конфет собирал, или крысу завел.
"Адель сделала и то и другое, как я слышала".
- Не так уж много скота здесь было забито.
Она не стала спорить с этим утверждением.

Около 8 лет назад от настоящего времени.

Лилит не могла спать в новом доме без Себастьяна, несмотря на то, что Драго уже почти исполнился год, они жили здесь плюс-минус полгода, с чердака давно изгнаны голуби, непролазные кусты бурьяна во дворе и другие сорняки были прополоты и срублены.
Ночами дом вздыхал, скрипел и вообще стремился изгнать из её существа отцентрованный скепсис по поводу нереальности мира полтергейстов и привидений.
Спать без мужа приходилось, время от времени, из-за его работы ночами.
Она всегда бродила, подолгу пила чай, тянула до последнего...

Слева от истории болезни на столешницу поставили тыквенный кекс, из которого торчала самодельная бумажная веселая летучая мышь на зубочистке:
- С Хэллоуином, доктор Снейк!
- Уже полночь?
- Заполночь.
- Пора домой...

Шаги гулко отдаются от стен соседних домов, вереница фонарей желтовато горит вдоль дорожки и кругляши маслянистого света задорно разгоняют осеннюю темноту. Поднявшись на крыльцо, Лилит звенит ключами, но дверь вдруг открывается сама, пугающе заскрипев.
Передернув плечами и споткнувшись через порог, она вбегает внутрь:
- Себ!
Дом разгромлен. Путь преграждает опрокинутая вешалка, по полу валяются разбитые осколки настенного зеркала - она всё хотела трюмо купить - когда-нибудь.
Под лестницей прорисовывается силуэт Себастьяна. Лилит задыхается. Его горло разрезано как-то сбоку, чем-то острым; шею, плечо и грудь безнадежно залило кровью.
Он хватает ртом воздух, говорит:
- Лили, Лили...
- Драго...
Вдруг отчаянно шепчет Лилит Снейк и стремглав бросается вверх по лестнице - в детскую.
Посреди комнаты стоит штрихованный силуэт, будто карандашный набросок. Весь в длинном, черном балахоне, как будто плаще и держит в руке окровавленный зеркальный осколок. Перепуганный сын заливается в своей кроватке.
- Пожалуйста...
Просит Лилит.
- Пожалуйста?
Он медленно оборачивается и сбрасывает капюшон с головы. Лилит кричит, кричит так, что вот-вот охрипнет. Перед ней стоит Джек Статуар и у него из головы прорастают оленьи рога.

Настоящее время

- Еще на ногах. На бедрах.
Когда он разделся полностью(вернее, до белья, конечно же), Лилит покачнулась и мастерски сделала вид, что запуталась каблуком в ворсе ковра, выпрямляясь.
Создавалось впечатление, что Альфред Лоухилл - человек без кожи, со снятой кожей, трагически попавший под нож безумного садиста, или средневековый пыточный инструмент.
Увы, горечь истины заключалась в том, что он сам был себе вивисектором.
- Когда вы… поссорились… когда разошлись с ней, - спросил, а она тем временем сняла туфли, оставляя их за пределами ковра и подошла ещё ближе, опускаясь на колени примерно напротив его бока и подтаскивая ближе металлический столик, где уже не пили ни чая, ни кофе, чудом оставшийся в пустоте гостиной: - Что ты делала, чтобы не умереть от боли?
Прежде, чем ответить на этот вопрос, Лилит обстоятельно протерла руки антисептиком и щедро налила его на повязку, взявшую в плен его левое бедро - чтобы отмокала и можно было снять, не выдрав куска мышц, несмотря на то, что...вероятно, он бы порадовался такому изуверскому обращению.
Глаза разбегались. На теле Альфреда было столько мозаичных порезов, что доктор не могла выбрать, с какого именно начать. Пока отмокает повязка, Снейк подумала, что пойти лучше всего сверху - от груди и ниже.
Она не собиралась говорить тривиальное "будет больно" или "потерпи", только не в этом случае. Первым делом нужно было смыть кровь и промыть раны. Чем Лилит и занялась, стерильно коснувшись мокрым ватным диском первого пореза, проходящего по верху грудной клетки.
Передней лежал рассеченный человек, разрубленный, разложенный на знаменатели, нарезанный ломтями и впервые за почти десять лет она не смогла утаить, или простенько солгать насчет их с Адель раскола:

- А кто сказал, что я справилась?

+3

9

Там, где меньше всего любви,
Чаще идут в бои под ее эгидой.
Проще убить,
Чем самому погибнуть.
Слышишь, тот, у кого нет единого облика,
Тот, кто смотрит на нас из-за облака,
Помоги нам.

Rowana

Было бы ложью сказать, что Альфред Лоухилл никогда не бывал в больнице со всей своей страстью к членовредительству. Было бы ложью сказать, что он никогда не отводил глаза, когда врачи в приемной смотрели слишком внимательно.
- Порезался, когда брился? Кого вы обманываете?
Никого. Только себя.
Раз за разом – только себя самого.

Фрэд не любил врачей, и эта нелюбовь была совершенно обоюдной. Для врачей он был потенциально опасным, психически нестабильным, непредсказуемым. Часть из них хотела отделаться от него побыстрее, чтобы не портить статистику приема. Другая часть, наоборот, старалась задержать его подольше, расспросить до мельчайших подробностей, за ручку проводить в кабинет психиатра.
Со временем Фрэдди стал осмотрительнее: резался осторожнее, так, чтобы не пришлось шить, научился бинтовать, завел дома неиссякаемый запас лекарств и рассказал Адель. Этого было достаточно.
Одной Адель было достаточно.
У него никогда не было врача, которому можно было бы позвонить, если бы что-то пошло не так. Но у него всегда была Адель, которая была бы рядом, если бы что-то пошло не так.
Он думал, что так будет всегда.
Он был не прав.

- Делать тебе нечего, – проговорила Лилит.
Она явно была не в восторге от происходящего. А кто был бы в восторге?
Альфред и сам был не в восторге от происходящего. Не от того, что он делает это с собой. Не от того, что он лежит на собственном ковре, истекая кровью, и лучшая подруга его жены стоит перед ним на коленях.
Нет, нет и нет.
Он, Альфред Лоухилл, был не в восторге от того, что он попался. Что теперь кто-то еще, кроме него и безликих врачей из ближайшей городской больницы, знает о том, что он такое. Смотрит ему под кожу.
Видит его.
Фрэдди предпочел бы не видеть себя даже сам.
Лучше бы фантики от конфет собирал, или крысу завел, – продолжала отчитывать его Лилит.
Захотелось смеяться. Захотелось истерично, по животному, завыть исковерканным подобием смеха, как будто слова Лилит были смешной шуткой.
Альфред не любил животных. Животных в их семье любила Адель. Высоких, парнокопытных красавцев, к которым он, Фрэд Лоухилл, мог испытывать максимум ничего.
В детстве мать говорила ему, что те, кто не любят животных, обычно любят людей. Или растения. Или что-то нематериальное, вроде солнышка, травки, неба над головой. Со временем Фрэд понял: мать была не права. В том, что касается любви, очень многие люди вокруг были не правы.
У Альфреда Лоухилла было не очень хорошо с любовью. Его сердце не было достаточно большим для того, чтобы вместить в себя всю любовь мира, о которой пели музыканты и распинались преподаватели.
Альфред Лоухилл мог любить только кого-то одного, зато – без остатка.
И этим кем-то была Адель. Однажды и навсегда.

Он зажмурился, не дав воспоминаниям захлестнуть с головой, усилием воли заставляя себя оставаться в здесь и сейчас.
Лилит смывала кровь с его кожи, отмачивала повязку на бедре, уверенно, без лишних движений, не пытаясь добавлять лишней боли. Может быть, зря? Кто, как не он, достоин лишней боли?
Это все равно было больно, ощутимо, и за это Фрэдди тоже был благодарен Лилит. Неожиданно и неожиданно же остро. Как был благодарен за помощь, за то, что она взялась возиться с ним, хотя они были друг другу никем, и их связь была иллюзорна и едва ощутима.
Потому что обычные физические ощущения не давали сейчас провалиться в предательский водоворот воспоминаний, не давали окунуться в то, что когда-то было ими, а теперь стало им.
Не давали…

- А кто сказал, что я справилась? – спросила Лилит.
Альфред вздрогнул всем телом, дернулся, распахивая глаза. Пришлось приложить усилия, чтобы сфокусировать взгляд на ее лице. Чтобы не только смотреть, но еще и видеть ее.
Хотелось сказать, что у нее был Себастьян. Что у нее, черт возьми, был ребенок. Что у нее был дом, где горел свет, где было тепло, куда можно было прийти и не быть одной. Что она не была одна, наедине со своими демонами, наедине с воспоминаниями, жгущими кислотой. Наедине с пустотой, которую нечем было заполнить.
Фрэдди не сказал.
Прошелся взглядом по ее лицу, по меди волос, по красивой линии скул (но не такой красивой, как у Адель), но блестящим глазам и мягким губам. Спросил хрипло и рвано, как будто слова разрывали гортань, как лезвия:
- Что ты делала?..
…с собой?.. – осталось недоговоренным.

Отредактировано Frank Longbottom (2017-12-24 17:33:14)

+2

10

- Что ты делала?

Пришлось несколько раз заметно моргнуть, не отрываясь от машинального промывания порезов, прежде чем до неё дошло.
О, он решил.
Он подумал.
Предположил.
Альфред Лоухилл представил, у себя в голове, как Лилит Снейк что?
Бьется об стенку головой, хрипло воет, со всей дури разбивается ладонями о деревянную столешницу, умело жжет пальцы над свечой, чтобы было больно.
Он вообразил, что она приходит домой и аж до упоенной хрипоты орет на Себастьяна, срывается на ребенке, желчно плюет в пациентов, или рисует в их мед. картах усы?
Всего-то потому, что у неё больше нет лучшей подруги.
Прости, она не...значила для меня столько?
Не значила для меня так много. Не значила для меня всего.
- Боюсь, у нас разные понятия о том, как переживать перемены. Вот это, - наклонилась ниже, вновь покидав в нелицеприятную кучу окровавленные клочья ваты и смочила антисептиком новые: - Не для меня.
Да, в некотором роде она подсознательно не справилась с потерей лучшей подруги, но шествие по пяти этапам, если исчезновение дружбы можно приравнять к смерти, то пять стадий, начиная от отрицания до принятия прошли успешно. Лилит смирилась: Адель больше не будет.
Адель больше не улыбнется, не позовет смотреть на лошадей, не зайдет в гости, не позвонит.
Адель больше не прочтет с ней диалог из книги на два голоса, Адель никогда не возьмет на руки Драго, не подарит ему игрушечную машинку, или ещё что-то игрушечное, должна же она знать, что игрушки бывают не только в форме лошадок.
Хотелось сказать Альфреду - она вернется.
Зазвенит в прихожей ключами, рассыплет колокольчики смеха, простучит каблуками и повиснет у тебя на шее.
Хотелось сказать: она любит тебя, но получилось только нажать на ватный диск, забывшись, сильнее, чем нужно было.
- Ты ведь начал себя резать задолго до... почему?
Когда Снейки ещё не знали пол ребенка, Лилит много времени проводила за энциклопедиями имен, пытаясь выбрать.
Имя Адель стояло по списку одним из первых и означало в переводе с германского "благородная", а в переводе с арабского "честная, верная".
Верной Корби никогда особо не была, а вот по-честному послать в пешее эротическое это всегда пожалуйста.
Как она сможет вернуться, если её трость стучит теперь куда громче шпилек.
Имя "Альфред", тоже начинавшееся на первую букву алфавита, являлось древнеанглийским и значило - советник, ум, решение, мудрость.
И этот человек, похоже, наречен абсолютно неподобающе - где его хваленая мудрость, что он может решить, кому посоветовать.
Решиться снова рассечь лезвием избранный сантиметр кожи, право слово, ума не требуется.
Высокий болевой порог и относительно твердая рука, вот и приспособления.
Себастьян, со своим высокочтимый, почтенный, уважаемый...тоже недалеко ушел, заметить ради справедливости.
И наконец, Лилит.
Ночь, ночное приведение, филин.
Латинское - лилия.
Вездесущие лилии.
Цветок королев, символ царских печатей и клеймо падших женщин.
Как можно было одновременно рисовать его на золотых гербах и выжигать раскаленным железом на плече шлюх?

+3

11

I focus on the pain
the only thing that's real.

Удивительно, сколько боли испытывает человек за всю свою жизнь. От первых неудачных падений, разбитых коленок и локтей, до уже более серьезных падений с велосипеда или, что еще страшнее, автокатастроф.
Если совсем не повезет, можно вырасти в военнослужащего, который начинаются с простого солдата (а иногда им же и оканчивается). И тогда впереди ждут месяцы тяжелых тренировок, а с ними вывихнутые суставы, растянутые мышцы или даже сломанные кости. И это еще если на горизонте нет войны.
Еще можно стать каскадером, борцом ММА или спортсменом – и тогда привет сломанные кости, перебитые внутренние органы, рваные раны и шрамы по всему телу.
Воистину, ужасно опасно быть взрослым.

Вся боль в жизни Альфреда Лоухилла делилась на две большие группы: приносящая облегчение боль от разрезов и вся остальная.
Он умел и любил резать себя, знал, что за каждым движением лезвия вдоль кожи, за сползающими из раны алыми нитями, последует спокойствие. Как будто, чтобы перегрузить сознание, чтобы снова начать дышать, думать, осознавать себя в пространстве, обязательно нужно исполосовать собственное тело.
В какой-то мере так оно и было.
Вся остальная боль приводила Фрэдди в замешательство. Даже та, что следовала за разрезами. Особенно она.

- Боюсь, у нас разные понятия о том, как переживать перемены. Вот это,- в голосе Лилит ему послышалось отвращение, и в этом не было ничего удивительного. - Не для меня.
Она что, действительно считает, что я уверен в том, что все вокруг режут себя?
От тебя и не такого можно ожидать.

Фрэдди не сдержал нервного смешка, поморщился, когда Лилит прижала ватный диск к одной из ран сильнее, и все тело дернуло болью, острой, как будто у него не было кожи – одни только чистые нервы. 
- Я не это имел в виду, – пояснил Альфред хрипло. Голос не слушался. Он чувствовал капли пота, стекающие по вискам и не мог поднять руку, потому что его тело больше не принадлежало ему, отказывалось слушаться. – Ты не из тех, кто делает что-то с собой… физически. Но я все равно ни за что не поверю, что ты просто ждала, что боль пройдет сама. Ты же врач.
Может быть потому, что она врач, она не делала ничего. Просто ждала, что боль пройдет сама, потому что знала доподлинно – она проходит.
И потому что твоя жена не успела отравить ее так, как тебя.
И потому что она была не одна, как ты.
И потому что…
Слишком много «потому что» для меня одного.

Фрэдди собирался провалиться в беспамятство – самое лучшее, что можно сделать в его положении, но следующий вопрос Лилит рывком вернул его в реальный мир.
- Ты ведь начал себя резать задолго до... почему?
- Я даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь, – недовольно пробурчал Лоухилл.
Ну в самом деле – откуда она может знать такие вещи о тебе?

Воспоминания – вспышкой горячечного бреда.
Стекла их крошечной квартиры ходят ходуном, потому что у кого-то внизу играет музыка. Еще внизу ругаются матом, пьют и алкогольные пары пропитывают весь многоэтажный дом, густо расписанный граффити.
- Домой не придешь? – интересуется мать, останавливаясь на пороге его комнаты, полной Led Zeppelin и табачного дыма.
- Нет.
- А завтра?
- Заскочу переодеться перед школой.
- Ты начал часто ходить в школу, – мать качает головой и Фрэдди благодарен ей хотя бы за то, что она не начинает говорить о предохранении. Эту тему они уже проходили.
- Дверь, – напоминает он, когда мать разворачивается, чтобы уйти.
Когда ты живешь в бандитском районе на окраине Лондона, тебе приходится выбирать, кто ты: охотник или жертва. Когда ты глава местной подростковой шайки: выбирать не приходится. Когда ты при этом распоследний трус, у тебя должен быть идеально работающий способ перестать быть трусом. Хотя бы на ограниченное время.
У Альфреда Лоухилла такой способ был, двухчастный: алкоголь и бритвенное лезвие.
Резать себя: это как снимать старую шкуру, чтобы надеть новую. Переставать быть овцой и становиться волком.
Резать себя: это как переворачивать монетку. «Я Альфред Лоухилл, и я боюсь выходить на улицу». «Я Альфред Лоухилл, пусть улица боится меня».
Фрэдди хорошо знал, кто он есть. Фрэдди хорошо знал, как сделать так, чтобы быть тем, кем он хочет быть.
Следы под одеждой напоминали: только тебе самому позволено знать, как сильно ты боишься. Только тебе самому позволено знать, что ты на самом деле чувствуешь.
Когда живешь в бандитском районе на окраине Лондона, первая кровь решает немало. И исключительно важно, кто пустит ее тебе.

- Ты ведь начал себя резать задолго до... почему?
Фрэдди прикрыл глаза, чтобы Лилит не слепила его, как будто она была светом, слишком ярким для его привыкших к темноте глаз.
- Это… непросто объяснить тебе.
Это непросто было бы объяснить кому угодно.
Не потому что он, Альфред Лоухилл, был особенным. Скорее потому, что он был самым обычным неудачником – и больше всего на свете не хотел им быть.
- Знаешь, некоторые рождаются сильными. Как… не знаю, вот как ты. И у них все, черт возьми, просто. Не нужно никому ничего доказывать день ото дня. Не нужно быть… кем-то другим. Мне так не повезло.
Он сглотнул вязкую слюну, густую и горькую. Поморщился.
- Мне нужно было что-то, что заставило бы меня… почувствовать почву под ногами. Почувствовать себя сильным. Мне нужно было что-то… реальное. Не знаю, как объяснить вернее, - Фрэдди помотал головой, открыл глаза, чтобы поймать взгляд Лилит. Договорил медленно и хрипло. - Боль подходила.

Отредактировано Frank Longbottom (Вчера 18:08:29)

+1


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Осень недавно в городе - шестой день.