HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Ну подумаешь, укол. Укололся и пошел.


Ну подумаешь, укол. Укололся и пошел.

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

1. Название
Ну подумаешь, укол. Укололся и пошел.
2. Участники
Северус Снейп, Фрэнк Лонгботтом
3. Место и время действия
Наркологическая реабилитационная клиника, 3 года назад.
4. Краткое описание отыгрыша
Не говори наркотикам нет.
Просто не разговаривай с наркотиками. (C)

0

2

Наркотики... наркотики всех рано или поздно, если не сводят в могилу, то в круг тринадцати точно сводят. Себастьян не имел представления – почему их всегда тринадцать. Одиннадцать человек и двое этих. Нелюдей. Иногда ему казалось, что они нездоровы гораздо больше чем все те, кто сидят в кругу. Иногда ему хотелось сомкнуть пальцы у каждого из них на шее. Иногда он смотрел на тени этих людей и ему было их жаль. Они всегда вели группу вдвоем – психолог и нарколог, психолог и психиатр. Два психолога. Всегда вдвоем. Он отдыхал здесь уже второй месяц, а группы все не менялись. И тени не менялись. Сегодня в родные пенаты вернулось два запойных алкоголика. Их выпустили недели три назад – Себастьян плохо помнил тот период – по большей части он лежал в лихорадке у окна и ощущал только тянущиеся ремни на руках. Ему предложили варианты – одним из них был перевод на метадон. Обычно так лечили героинщиков – это он узнал позже, но у него была реактивно возникшая и очень сильная химическая зависимость к опиатам. Смешно.
Себастьян выбирал кокаин за то, что он не провоцирует физиологической зависимости – только сильную, очень сильную психологическую и поведенческую. Нет, безусловно, если долго и качественно, ежедневно вдыхать белый порошок, у тебя не только перегородка в носу покроется ровным, тонким и нелицеприятный слоем рваной эпителиальной ткани, но и полягут все, как один дофаминовые рецепторы, но... у Снейка был не такой уж и серьезный срок.
На первый взгляд.
А на второй гены сыграли с ним злую шутку – прекрасный метаболизм и сверхадаптация сделали из него наркомана меньше чем за полгода.
И Себастьян Снейк был этому нежданно и сильно рад. Он был невероятно рад тому факту, что корчится у стенки ему приходилось от того, что горели внутренности, что он рвался швырять в людей пластиковую посуду – другой не было – от того, что его переполняла ненависть к врачам, а не потому, что его жена...
Не вспоминать.... танцевала с другим.
Прошло уже больше четырех? Пяти? Шести? Сколько недель минуло с того вечера, как он ушел, собрав небольшой чемодан и появился у стен закрытого – и частного – наркологического диспансера.
Строение было далеко за городом, Томас получил от него то, что хотел, Драго он уже подвел так, что дальше некуда, за последнюю встречу с Ригель ему все еще было стыдно вспоминать, а Лилит... а про Лилит он думать не хотел.
Он хотел вышвырнуть все ее вещи вон – но собрал свои.
Он хотел сорвать горло, ругаясь с ней – по предпочел в беспамятстве орать на медперсонал.
Он хотел разбить все стекла в баре Проциона – но мог только бросаться на решетки в клинике.
Он хотел залить ацетоном физиономию Статуара – но из химических веществ под рукой была только хлорка – ею тщательно обрабатывали санузлы.
Но прошло уже – сколько? – недель, и желания поутихли. Себастьян в очередной раз дремал в ожидании начала групповой терапии, краем уха слушая сплетни про очередную белую горячку у местных постояльцев и нового поступившего.
Первые его не особо удивляли – вся драма этого места, в том, что только единицы сюда не возвращаются. Снейк не представлял, как можно здесь работать – ты только отмыл от грязи и тошнотворного запаха очередного клиента, как через пару часов его везут обратно – накаченного спиртом по самую макушку. Эти люди не понимают, что это убьет их печень – уже убило, что это разрушит их семью - уже разрушило, искалечит жизнь, что оно там еще сделает? Им даже не плевать – они больны и больны неизлечимо – почти всегда неизлечимо. Человека же не судят, если у него нет ноги. Даже, если он опустил руки и живет на пенсию. Ему же не говорят – вон, есть паралимпийцы.
Так почему же к алкоголикам такое пренебрежение?
Себастьян Снейк отвечал на этот вопрос просто – воля. Он не уважал людей, которым недоставало силы воли, и которые не были способны подняться с колен, когда их на эти колени поставили.
Он не смог бы здесь работать не потому, что здесь черная замкнутая спираль, уходящая все глубже на дно.
Он испытывал отвращение потому, что не уважал этих людей – тех, что раз за разом возвращались – тех, что сейчас сидели с ним в одном кругу – и еще час будут сидеть. Тех,  что за те два месяца, что он здесь, уже успели сорваться – каждый, хоть раз.
Снейк отказался от антидепресантов – хотя знал, что дофаминовый обмен так можно восстановить быстрее. Но он не был болен – он был слаб. Он расстрелял свою нервную систему из большого пушечного ядра, и заплатками ее не заклеишь. Он восстанавливал ее сам – он должен был. Иначе, он бы не смог вернуться к Лилит. Никак не мог.
Никак.
Никогда.
- Да, блат у него – точно тебе говорю – так, под капельницей полежать приехал, или от подельников скрывается.
- Да у него синяки под глазами – с луну.
- Ты луну видел? Она светится.
- Вот и они светятся.

И гогот. Себастьян потер глаза и в очередной раз проклял свою жизнь. Даже в хорошей клинике бывают идиоты.
Впрочем, идиоты бывают везде.
Группа ждала одного единственного новенького – никто не мог пройти мимо терапии в этом террариуме. Себастьян выжидательно уставился на дверь.
Раньше встанешь – раньше выйдешь.
Его все еще мучила жажда, постоянно бросало в пот, а перепады настроения стали нормой.
И нельзя было отвлечься – потому что едва он переставал напряженно себя контролировать, как перед глазами вставала вытянутая в струнку Лилит, которую целует его дилер.
Себастьян сверлил взглядом дверь. В нем копилась ярость. Он уже говорил, что ненавидит свою жизнь?

+2

3

Под лопатками ощущался холод кафеля. Альфред открыл глаза и снова закрыл, потому что свет слепил немилосердно.
Который раз он просыпается на полу? Который день?
Сегодня ради разнообразия, это была не кухня, а санузел. Еще веселее.
Нащупав в кармане брюк телефон, Фрэд обнаружил на экране двенадцать пропущенных от Мартина Харта, своего друга и коллеги. А еще обнаружил, что сегодня понедельник. Превосходно.
Нужно было перезвонить Мартину, но Альфред с трудом мог представить, как будет звучать их диалог.
- Я не вышел на работу, потому что лежу на полу в туалете, пью, блюю и режу себя.
Мартин оценит.

Звонить не пришлось – Мартин позвонил сам. А потом сам приехал.
Следующие два часа Харт ругался так проникновенно и с таким разнообразием, что под конец Альфред выучил парочку десятков новых слов и устал слушать.
- Ты меня уволишь? – уточнил Фрэд, когда Мартин прервался на вдох.
Харт, за два часа непрерывной ругани умудрившийся затащить его в душ, заставить надеть свежую одежду, и влить в себя кружку горячего чая с лимоном, посмотрел на Лоухилла пристально.
- Я тебя привяжу к кровати, и буду бить каждый день по полчаса в терапевтических целях, - пообещал Мартин.
- Вот давай без твоих сексуальных фантазий, – буркнул Фрэд. Его мутило и хотелось выпить.
- Ты сейчас соберешь свои вещи и документы, и я отвезу тебя в наркологический реабилитационный центр. Они мне должны, возьмут тебя без вопросов, – сообщил Мартин как о деле решенном. - И под «свои вещи» я имею в виду не бухло.
- То есть это они привяжут меня к кровати и будут бить каждый день по полчаса? – уточнил Альфред с натянутой улыбкой.
- В терапевтических целях, – наставительно добавил Харт.

Последние годы у него не было срывов. Последние годы с того чертового дня, когда ушла Адель, он почти мог себя контролировать. Почти не напивался. Ладно, не напивался так, чтобы забывать кто он и где. Мог работать. Снова мог работать.
Фрэд помнил, как сложно было восстанавливаться тогда, в самом начале, когда все тело было изрезано, а часть ран пришлось зашивать. Как день ото дня не проходил тремор, хотя он не пил, а только горстями глотал таблетки, витамины и что-то там еще, притащенное Мартином. Как медленно восстанавливались функции мозга, как выплывали из памяти лица, имена, даты, как складывались в единую картину годы работы.
Он не хотел это терять. Не мог позволить себе потерять это снова.
Так как так получилось, что он начал срываться снова?
Как так получилось, что забывать стало важнее, чем помнить?
Как и когда?
Альфред не знал ответов на эти вопросы, зато знал ответ на другой.
Почему?
И не хотел признаваться в этом даже себе.

- Групповая терапия, – сообщил медбрат не терпящим возражения тоном. - И капельницы.
Это значило: никаких толковых лекарств. Только сила воли, только хардкор.
А что ты хотел, Альфред Лоухилл? Чтобы вокруг тебя прыгали на задних лапках?
Никогда никто не прыгал, не стоит и начинать.

Он знал, что такое групповая терапия: видел в каких-то обучающих программах для полицейских, но никогда не думал, что окажется по ту сторону экрана. Что будет сидеть в кругу таких же несчастных
бесхребетных идиотов, не способных взять в руки свою собственную жизнь.
Тошнотворная перспектива.

Вернулся тремор. Буквы расплывались перед глазами, пока Фрэд читал условия соглашения между ним «в дальнейшем - пациент» и клиникой «в дальнейшем – представитель услуг», и накатывала усталость вперемешку с тупой злостью.
Боль стучала в висках, норовила положить руку на затылок. Боль обещала: будет хуже. Боль намекала: выпей, и я уйду. Альфред подумал, что неплохо бы попросить обезболивающее, и не стал. Не потому, что ему нравилось боль – потому что ему не нравилось просить.
Медбрат провел его белыми коридорами, толкнул одну из дверей, едва ощутимо подтолкнул Фрэда в спину, вынуждая шагнуть внутрь, захлопнул дверь.
Впереди был круг. Двенадцать человек.
Как апостолов.
Блядь, заткнись.
Интересно, нужно поздороваться?

- Привет, – сказал Альфред вслух, цепко скользя взглядом по лицам.
Незнакомый, незнакомый, незна… стоп. Себастьян Снейк. А он что здесь делает?
Интересно, как много он знает о… обо всем?
Захотелось уйти.
Захотелось забиться в темный угол, глотнуть жидкого обезболивающего и сунуть нож под ребра.
Вместо этого Фрэд глотнул воздуха и шагнул вперед.
- Привет, - сказал он снова – Себастьяну.

+3

4

Себастьян и представить не мог сколько злости может концентрироваться в одном единственном слове. Нейтральном, похожем на ласковое поглаживание в одном случае и на хлесткую пощечину во втором. Сегодня совершенно не авторское "Привет" было разбавлено алкогольной синюшностью, ненавистью и металлическим скрежетом двери. Снейку больше казалось, что это гильотина сомкнулась на его и без того многострадальном горле. Сколько он знает, моментально мелькнуло в голове. Нет, самое страшное, что он узнает. И что он с полученной информацией будет делать. Себастьян с ненавистью посмотрел на стул напротив. В этой группе знали, что садиться напротив Снейка чревато. Он крайне не любил эту общественную доктрину и предпочитал молча окидывать презрительным взглядом группу, иногда выдавая свои беспрецедентно ценные замечания. Безусловно, последнее нельзя не счесть преднамеренным унижением, и в ответ на подобные выпады начиналась грызня. Себастьян не был глуп - он только никак не хотел делиться.
Делиться. Это слово отдавало гнилым, чуть сладковатым душком.
Расскажите, что вас волнует, расскажите о наболевшем, поделитесь с группой. Пусть группа поймет и простит.
Чушь. Не поймет и простит, а заклюет.
Себастьяну было что сказать, но никак не тем, кто сидел сейчас в этом круге. И никому другому, собственно.
У Себастьяна Снейка были очень большие проблемы с доверием. Собственно, это было одной из главных причин его сюда попадания.

Себастьян ненавидел Лилит.
Она променяла его на другого. Снова. Она закрывала глаза, и пользуясь тем, что Снейк отвечал ей взаимностью, под этими закрытыми глазами, предавала. Ее дружок медленно уничтожал наркотиками, а она тем временем, мило улыбалась на кухне.
Себастьян ненавидел Лилит...
Но она имела на это право. Не на ненависть, на предательство. Снейк не был тем человеком, кто мог что-то требовать для себя. Только не после того, что он натворил.
Себастьян ненавидел Лилит?...
Да кому он врет? Он прекрасно ее понимает.  Ее невозможно ненавидеть.
Себастьян ненавидел Томаса.
Можно пропустить три предыдущих пункта и сразу поставить вопросительный знак. Певерелл добивался своей цели. Делал это последовательно, продуктивно и вкладывается всей душой. Он сам позволил себя использовать.
Себастьян ненавидел Уайта.
Этого вообще не за что. Раздолбай и повеса. Мозгов - ноль, и те идут на удовлетворение примитивных потребностей.

И тем не менее, Себастьян ненавидел. Жарко, яростно, неистово. Он готов растерзать всех их на мелкие кусочки, он готов мелко гадить, к примеру, бесшумно исчезать из дома. Лилит волнуется, он знает, что она волнуется. Пусть волнуется. Бесшумно исчезать из лаборатории. Только Певерелл не будет волноваться. Он будет торжествовать.
Себастьян внутренне горел. Он готов был рвать и метать. А вместо этого сидел в этой юдоли печали и вяло почитывал Гюго и Сартра. Гюго потому что нет большей муки, чем читать немецких классиков. Сартра, чтобы напомнить самому себе молодость. Но не Джека же Лондона ему читать, увольте. До дамских романов он еще не опустился, а О'Генри был слишком весел. Самоистязанием это не назовешь.
В здании был спортзал, но Себастьян не верил в то, что физическая нагрузка может помочь. Он предпочитал сам черпать силы из той черной дыры, которая создавала ощущение пожара в крови, а по сути выжигала все до костей.
Снейк практически не мог думать, практически не мог есть, не мог спать, не мог ничем заниматься. Складывалось ощущение, что у него малярия или чесотка. Все тело зудело, его бросало то в жар, то в холод, и нельзя было понять, отчего его ломает.
На самом деле, все просто. Себастьян ненавидел только себя.
Себастьян Снейк стал злобным, язвительным существом, обреченным на одиночество. Он стал тем, кем должен был стать еще пятнадцать лет назад. Все встало на круги своя. И навязчивый, издевательский привет из прошлого не добавил ему хорошего настроения.
- Давайте поприветствуем нашего нового участника. Здравствуйте, Френк.  Присаживайтесь, - руководитель группы указал на стул, единственный свободный стул, напротив Снейка. - Представьтесь, и скажите пару слов о себе.
- О да, - Себастьян закатил глаза. - Давайте послушаем очередную слезливую историю от безвольной обезьяны, не способной удержать себя в руках, свой член в штанах, или семью в целости. Вперед, ждем с нетерпением.

+1

5

Что набатом сейчас звенит,
Через год зарастет травой.

Фрэдди не боялся, ненавидел бояться, не мог позволить себе бояться, отказывался бояться. И он не мог позволить кому-то другому стать хозяином положения.
Ни руководителям группы, ни Себастьяну Снейку.
Групповая терапия – унизительная хрень для тех, кто не может справиться с собой сам.
А ты можешь справиться с собой, Альфред?
Постарайся ответить честно.

Лоухилл вышел вперед, едва ли не в центр круга, давая рассмотреть себя. Вряд ли кто-то здесь способен разглядеть в нем выправку полицейского.
Какая выправка? Ты жалок-жалок-жалок, смирись с этим.
Вряд ли кому-то здесь на самом деле есть дело до того, кем он был в прошлой жизни. В той, в которой не было алкоголя, зависимости, кровавых приходов. В той, в которой пистолет и значок ложились в ладони чаще, чем нож и горлышко бутылки.
Где она, та жизнь?
Лица вокруг сомкнулись вдруг в одну единую цепь, неотличимые друг от друга, чужие, равнодушные. Фрэд сглотнул с усилием, не позволяя себе закрыть глаза, не позволяя покачнуться. Никто не увидит его слабости. Никто не увидит, до чего он довел себя сам.
- Давайте поприветствуем нашего нового участника. Здравствуйте, Френк.  Присаживайтесь. Представьтесь, и скажите пару слов о себе.
Руководитель группы кивнул на единственный свободный стул – перед Себастьяном. Фрэд с трудом подавил желание остаться стоять, как будто на стуле было рассыпано стекло. Он знал – в какой-то момент нужно будет сесть. Он не сможет простоять все время, что длится групповая терапия. Смог бы, если бы не тремор, не смурная темнота перед глазами, не подкашивающиеся ноги. Как много не.
Не хватало еще упасть перед всем этим… сбродом.
Альфред закрыл глаза, прислушался к язвительному голосу Снейка.
- О да. Давайте послушаем очередную слезливую историю от безвольной обезьяны, не способной удержать себя в руках, свой член в штанах, или семью в целости. Вперед, ждем с нетерпением.
Хочешь меня задеть? Неудивительно. Интересно, под чем ты? Интересно, что со мной будет, если я сейчас врежу тебе по холеной морде?
- Меня зовут Фрэдди, – сказал Альфред тяжело. - И у меня нет истории. Сейчас.
Он так и не стал садиться, но смотрел теперь остро и цепко, на каждого по очереди. Как будто он был здесь единственным нормальным, единственным святым среди грешников. Как будто имел на это право.
Ему нужно было запомнить их. С его работой – важно запоминать лица, имена, должности, диагнозы.
Ему нужно было запомнить их. С его диагнозом – важно попытаться запомнить хоть что-то.
На него смотрели в ответ, и глаза каждого были бездной. Обоюдоострый взгляд, обоюдовнимательный.
Он знал – они запомнят его, если он сделает что-нибудь не так.
Знал – он сделает что-нибудь не так.
Слова Себастьяна Снейка горели в груди пожаром, попили и без того потрескавшийся тонкий лед спокойствия. Фрэдди никогда не отличался спокойствием. И никогда не выбирал разумные способы справиться со своими эмоциями.
- Моя история давно закончилась, - начал он подчеркнуто медленно. - У меня нет семьи.
Больше.
- Свой член я использую только в сортире.
К счастью.
Или к несчастью.

- А на счет способности удержать себя в руках… – Фрэд покачнулся, отметил краем глаза, как напряглись руководители группы.
Нужно было сесть, иначе они заставят его силой. Нужно было играть по правилам, тогда ничего плохого не случится.
Все плохое уже случилось с тобой, Альфред Лоухилл. Куда уж хуже.
- Так вот, Себастья, – Фрэдди посмотрел Снейку даже не в лицо, в глаза. Проговорил ровно и медленно, выговаривая каждое слово. - Я абсолютно не в состоянии держать себя в руках.
Он шагнул вперед, одним движением сокращая расстояние между ними, и ударил Себастьяна быстро и сильно – кулаком по лицу.

+4

6

"Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни; они ковыляют на свих обрубках с торчащими осколками костей до ближайшей воронки; один ефрейтор ползет два километра на руках, волоча за собой перебитые ноги; другой идет на перевязочный пункт, прижимая руками к животу расползающиеся кишки; мы видим людей без губ, без нижней челюсти, без лица; мы подбираем солдата, который в течение двух часов зажимал зубами артерию на своей руке, чтобы не истечь кровью".
Э. М. Ремарк

Альфред стоял столбом посреди комнаты, и это не приносило ему мира. Это не приносило никакой пользы – никому, ни самому Альфреду, ни его будущему, ни какому-либо будущему. Это было вызывающе – настолько, что все в комнате уставились на возмутителя спокойствия. Себастьян не думал, что это добавило ему уверенности. Эти люди... они вообще никому уверенности не добавляли. Это были отбросы общества – те самые, которым только и нужно, что получить вожделенную иглу в вену, дозу, маленькую каплю жидкого удовольствия. Волшебное зелье, которое прогоняет боль и болезнь, которое обещает удачу, которое заставляет чувствовать. Которое притупляет собственное ничтожество, которое заставляет несуществующее сердце трепетать. Смешно.
Себастьян насмешливо смотрел на нового клоуна в цирке. Давай, паяц, падай замертво от смеха над своей разбитой жизнью, потому что твою историю не склеить – ее осколки слишком далеко улетели. Или стерлись в пыль. Только самое страшное не это, Лоухилл. Самое страшное – что эта грязная пыль и есть твоя история. Как тебе такой поворот? Как ты посмотришь на то, что твоя семья есть – все еще есть, только о тебе она и знать не хочет, что она хочет думать, что тебя нет? Как тебе мысль о том, что твоя история не закончилась – и не закончится, даже если однажды табельное оружие промажет и пуля окажется ровно промеж твоих бровей. И не закончится, если ты случайно шагнешь с крыши в пропасть, или с моста в водную пучину. Что ты скажешь, на то, что твоя история может быть вечностью? Что сказки – это не ад с его сковородами, а гниение. Или даже не так, что ты будешь чувствовать каждое мгновение разложения твоего тела? Что ты будешь раз за разом гореть в агонии, ощущая, как распадается каждая клетка твоего тела. И это будет для тебя бесконечно. Потому что смерти – нет. Что, если ученые всего мира ошибались в другом? Что они наоборот надеялись на то, что с остановкой дыхания заканчивается история? Что, если это не так?
И еще вот что, Лоухилл – твоя история не закончится, даже если ты все же сможешь умереть. Потому что разбитая любовь не заканчивается.
Альфред дошел до дна за семь лет. Снейку хватило семи месяцев. И он не сможет ответить на вопрос, кто из них сильнее.
Адель? Лилит?
Психостимуляторы?
Себастьян проиграет в этой простой игре все свои сбережения. И еще останется должен. Он не знает ответа.
И он тоже не может держать себя в руках.
Если вы когда-то думали о том, как заставить человека себя ненавидеть, вы можете решить этот вопрос одним мановением руки – просто дайте ему немного одиночества и повод сомневаться в окружающих.
Если вы когда-то думали, как заставить человека убивать, то рецепт тот же.
Тот же рецепт для самоубийств, агрессии, для попадания под трибунал, для мести, геноцида, войн, дезертирства, для лжи, порока и измен.
Если человек подходящий – то рецепт универсален.
Если вас тут два таких человека...
Себастьян Снейк вот уже много месяцев не может держать себя в руках. Он бросился с кулаками на Томаса Певерлла – на человека, для которого грубая сила – это скорее слабость. Он впивался ногтями в ладони, потому что внутри бушевала не буря – и даже не ураган. Внутри был штиль. И не было другого желания, как этот штиль убрать. Навсегда. Навеки, до конца времен. Нет большей трагедии для моряка, чем штиль. Нет большей трагедии для человека, чем тишина. Себастьян устал жить в тишине. И он готов был воспользоваться чужой трагедией.
Кулак с размаха прилетел ему в челюсть. Себастьян оскалился. Давно он не чувствовал чужие руки так близко к своим губам. Руки Лилит не считались. Они были родными. А дрался он последний раз за нее. Больше пятнадцати лет назад. Он дрался на смерть – и выиграл. Сейчас выиграть было нельзя – потому что нечего. Можно было только больше проиграть.
Какая, к чертям, разница? Плевать.
- Тебе повезло, что я тоже.
Снейк среагировал так быстро, как смог – с его историей болезни и слабостью размером с город. Альфред наклонил корпус вперед, чтобы ударить, и это было его большой ошибкой – или желанием, если он хотел, чтобы лицо ему разбили в кровь. Себастьян подогнул колено к себе, и пнул Лоухилла по бедрам, целясь вправо, по диагонали, чтобы этот алкоголик не вздумал рухнуть на него – он хотел, чтобы лопатки, затянутые хлопковой тканью, ныли от соприкосновения с жестким полом. Снейк действительно хотел избить Альфреда до полусмерти. Он хотел, чтобы тот до крови закусывал губы и силился не стонать. Он хотел выместить на нем всю злость, что накопилась за все эти бесконечные недели. Он хотел, чтобы...
Он поднимается со стула одним рывком. Он хочет продолжить драку.
Пока руки не связаны.
Кулак Себастьяна ответным ходом врезается в чужую челюсть. Раунд первый. Начали...

+3


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Ну подумаешь, укол. Укололся и пошел.