HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Вид из окна - и тот мы проглядели...


Вид из окна - и тот мы проглядели...

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Название
Вид из окна - и тот мы проглядели...
Участники
Френк Лонгботтом, Нимфадора Тонкс
Время и место действия
Улица, Лондон, 8,5 лет назад.
Краткое описание отыгрыша
Флай в очередной раз малюет на стенах, но на этот раз мимо не проходит Фред.

0

2

Расстояние лучший врач.
Расставания больше встреч.
Драгоценно то, что хватило ума не присвоить, не сфотографировать, не облечь
Ни в одну из условностей; молчанье точней, чем речь.
Того, чего не имеешь – не потерять. Что имеешь – не уберечь.

Ночь упала на город, застав Альфреда Лоухилла в офисе полиции. Он уволился давно, но дело с похитителями детей все никак не отпускало. Тянуло, как паук тянет жизненные соки из запутавшейся в паутину мухи. Липло, как паутина, к рукам и ногам. Заполняло мысли, вытягивало нервы, поселилось в глазах сухим песком, спряталось складками в углах губ, тускнело в глазах.
- Расскажите еще раз, с самого начала.
- Да вы что, издеваетесь!?
- Не кричите, мистер Лоухилл. Просто расскажите еще раз. Итак, вы вместе в вашим напарником…
Он рассказывал, рассказывал, рассказывал и рассказывал. Снова и снова выворачивая свою память, снова и снова возвращаясь в тот день.
Образы вставали перед глазами, как живые. Как будто годы, прошедшие с того момента до сегодняшнего, схлопнулись в точку. Табельный пистолет ложился в ладонь уютно и мягко, тепло, как рука любимого человека. Дети плакали, чудовищно, невероятно изможденные дети, похожие на маленьких зверят. И все смеялся, смеялся, смеялся мужчина с вытатуированной на шее петлей.
Что вы чувствуете, стреляя в людей?
Отдачу.

- Вы свободны.
- Что?
- Вы свободны, мистер Лоухилл. Разговор окончен. На сегодня. Вас нужно проводить?
- Нет… Нет, не нужно. Я знаю дорогу.

Конечно, не нужно. Он проработал в полицейском управлении всю свою жизнь. Все то время, что действительно было его жизнью.
И он знал, где взять алкоголь, не выходя из здания. И что в туалете на третьем этаже можно запереться надолго – и никто не будет ломиться. И что старый Ричард хранит нож в верхнем ящике стола, который никогда не запирает. Хороший, складной нож, такой острый, что им можно резать воздух. Или подброшенный в этот воздух платок.
Пора уже завести свой нож, Альфред Лоухилл. Чтобы никакие внешние обстоятельства не мешали расправляться с собственной жизнью.
А осталась ли она, эта жизнь?
Осталось ли у меня хоть что-нибудь?

Нож нашелся там же, где и всегда: среди буклетов охотничьих магазинов и доставки пиццы на дом, между упаковкой салфеток и завернутой в блестящую бумагу коробочкой с надписью «любимой жене». Жена Ричарда была вовсе не из тех женщин, к которым подошло бы определение «любимая».
В баре, замаскированном под полку с папками, стояли, на выбор, полбутылки паленой водки, треть бутылки дешевого коньяка и почти полная бутылка виски. В углу притаился ликер с сургучной печатью на крышке, а в другом углу – темная бутылка шампанского с лаконичной надписью «к Рождеству».
.
Фрэдди вспомнил вдруг с затаенной, глухой тоской, как они отмечали Рождество прямо в офисе, благословляя уходящих на дежурство пластиковым стаканчиком с шампанским и горячей куриной ножкой. На стенах тогда развесили распечатанные на черно-белом принтере портреты преступников вперемешку с портретами руководства управления, по периметру окна шла гирлянда, конфискованная дежурными у нетрезвых школьников, а на всех поверхностях стояли бумажные елки, которые вырезали девочки из секретариата. В воздух летели конфетти, бутылки и стаканчики передавали по кругу, и никому не хотелось расходиться.
Домой Фрэд тогда вернулся за полчаса часа до семейного празднования, с парочкой бутылок и большой коробкой жареной курицы и вместо скандала, которого в глубине души опасался, застал Адель в ванной с пеной. Рождество они тогда встретили прямо в этой ванной, и у шампанского был вкус поцелуев Адель…

Альфред тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и вытащил из «бара» початую бутылку виски.
В полицейском управлении было почти совсем пусто, на третьем этаже свет не горел вовсе и Фрэдди, уединившись в туалете, прикончил бутылку в рекордные семьдесят девять минут. Из зеркала на него смотрел некрасивый мужчина с глубоко запавшими больными глазами, когда он вел ножом вдоль грудной клетки наискось, и кожа расходилась вслед за лезвием.
Если бы он знал, где в теле прячется память, он вырезал бы ее вместе с кожей, мясом, венами и нервами, только бы не помнить. Только бы избавиться от всего, что вставало в голове снова и снова, как будто алкоголь вдруг стал катализатором воспоминаний вместо того, чтобы сделать их мутными и неясными. Последний глоток обжег гортань, последний порез был едва ли ощутим на фоне всех остальных.
Фрэдди тщательно вымыл нож, стер салфетками кровавые следы на груди, прежде чем застегнуть рубашку, вымыл руки с жидким, противно и слишком сладко пахнущим мылом. Оглянулся на кафельные стены, прежде чем выйти. Он не хотел оставлять следов.
Нож вернулся на место, опустевшая бутылка нашла свой приют в мусорном баке.

Ночь за пределами полицейского управления встретила Фрэдди запахами выхлопных газов, чьих-то далеких духов, алкоголя и травки. Он выбил из пачки сигарету – самый обычный табак – щелкнул зажигалкой, затянулся. Ночной воздух прогонял алкогольный туман из головы.
У Альфреда Лоухилла не было больше значка и табельного пистолета, он даже не был больше полицейским, но темные ночные улицы все равно оставались его владениями и, двигаясь по ним пешком, он тешил себя глупой надеждой найти кого-нибудь, кто осмелится на него нарваться.

+4

3

Пару дней назад Раб Грей заявил ей, что квартира, где ведутся трансляции его пропагандистского, оппозиционного, революционного, и еще черт знает какого радио, пустует во все последующие дни, и Флай, просияв, перевезла туда свое барахло. Барахла было преступно мало, и большая его часть включала в себя кисти, краски, мелки, кусочки уже порядком исписанного угля, красочные репродукции, эскизы, альбомы с картинами, купленными по дешевке на распродажах и барахолках, и снова краски, краски, краски. Гуашевые, чуть маслянистые, ровными бочоночками стоящие в рядок в своей коробочке, гора тюбиков с маслом в простой тряпочной сумке, заляпанный каплями сверток, с акрилом, рассыпающаяся акварель, оставляющая на дне чемодана цветной песок и смешные разводы. Краски были ее жизнью, и, что самое забавное, теперь даже неплохим заработком. В огромный чемодан «Во имя искусства» добавились баллончики-распылители. Эпатажное уличное творчество вползло в ее жизнь вместе с граффити, сухарями и водкой с кусочком лимона. Раб утверждал, что это текила, но Флай прекрасно знала, какова на вкус мексиканская бурда – но под улюлюканье все равно выпивала рюмку залпом, зализывала солью, морщилась и занюхивала лимоном – есть эту кислятину она была готова только на спор.
Теперь большая спортивная сумка с баллончиками была готова, и Флай могла со спокойной совестью выходить на ночные налеты на стены домов в старом Лондоне, или дорываться до каменных сарайчиков, с бессмысленными надписями «Опасно для жизни» и огромным генератором внутри.
Обустройство в квартире не заняло много времени, и да чему там было обустраиваться. Флай скучала около пустого планшета, постукивая кисточкой по лбу.

Для партийного задания масштаб не тот.
Не тот...
У тебя мысле в голове от постукивания не добавится, а только поубавится.
Вредина.

Легким мановением руки, вдохновение было слито в трубу. Последние пару недель Раб старательно промывал мозги слушателям по поводу того, что органы власти совсем распоясались, и прикрывают серийных преступников, которые охотятся за невинными детками. Сама Флай в невинность деток не особо верила, да и на копов ей было плевать, если они только не ползли за ней в настойчивом желании тут же упрятать ее за решетку. Но тема для торжественного выступления была ничего себе так. У нее уже были парочка идей, и парочка набросков к ним тоже имелась. Не было только идейности.
Граффити – это целая культура, правда. Целая Ирландия – только вместо рыбы и моряков – идейность и постоянные полицейские рейды. А атмосфера та же. Тот же гам, шум, крики чаек и восхищенные вдохи единиц и недовольство массового зрителя. И постоянная война. Нет, вы только подумайте... Краски ровными рядами и полосами ложатся туда, где им лежать не положено – и делается это не за здравие. Это делается за идею – кто-то воюет за красоту, кто-то за дом, кто-то за правду, кто-то за справедливость. Флай не умела воевать, зато любила рисовать. И чужую идейность она тоже любила. И только поэтому она оказалась напротив стены, недалеко от районного полицейского участка. В этом самом участке и работали те копы, которые так долго раскрывали дело о детях – в подробности Флай не закапывалась. То ли их насиловали, то ли похищали, то ли убивали с особой жестокостью – то ли все вместе. На самом деле, это было не важно. У нее была задумана хорошая картина. А детали дела – вторичны.
Подергав носиком, она шагнула вперед.

Приступим?
За этой картиной ничего не будет стоять, дорогая.
Заткнись. Я умею писать то, чего нет. Почему бы не написать то, что не чувствую.

Писать без идейности сложно. Писать без идеи – невозможно. У Флай были отрывочные знания о Холокосте, бедности и детских домах. Она могла представить, что может заставить людей рыдать или возмущаться, что заставит их смотреть на стену и чувствовать собственную вину. Она понятия не имела, что на самом деле должна была чувствовать, но к середине работы ей уже стало жаль этих карикатурных детишек.
Это должна быть серия работ вокруг участка – с учетом того, как много шума вокруг этого дела, отсылки будут узнаны. Впереди была целая ночь.

Они выглядят как жалкое стадо баранов.
Они и есть стадо баранов. Но они не виноваты в том, что слишком малы и глупы, чтобы не идти за пастырем.
Виноваты.
Не больше, чем в этом виноваты копы.
Зачем рисовать, тогда, darling?
Затем, что не замалчивать проблему – не то же самое, что обвинять.

Флай отошла на пару шагов, и потерла глаза. Ночь уже перевалила за середину, и стоило заканчивать работу. С десяток детей разного возраста, с картин Маргарет Кин, мрачно и тоскливо смотрели на зрителя своими глазами-туннелями. Чернота и пустота, никаких красок во взгляде, только синяки под ними и отпечатки наручников на запястьях у каждого. Потрепанные платья и оголенные плечи, опечатки чужих рук на шее и капельки крови уголках рта – губы потрескались от жажды, а ключицы выпирают, выдавая недоедание.

Мрачнота...

Флай обернулась. Через дорогу от них прятался еще один мальчишка. Этот был одинок на белой стене и написан черной краской. Он смущал прохожих своим взглядом уже не первую неделю. Вандалы пририсовали ему клыки и красные точки в глазах. Но он все продолжал жаться к стене, испуганно пытаясь спрятаться.

Пафос.
Тебе не угодишь.
Ты зря влезла в это дело.

Не то, чтобы Флай была полностью не согласна. Она потрясла баллончиком и приготовилась доделывать мелкие детали. 

Для визуализации

http://s9.uploads.ru/t/6zOg2.jpg
http://miracleitself.com/images/articles/id39/graffiti31.jpg

+3

4

уходя, подожги свой дом, разбери мосты,
не привязывайся к вещам, не считай до ста,
пусть другие хранят осколки в груди, а ты
просто очень устал.

Сигаретный дым щекотал гортань, достигал легких, заполнял их, как дыхательные мешки, которыми пользуются врачи, и вырывался наружу тонкой струйкой. Вкус табака оседал на губах, смешивался во рту со вкусом алкоголя, горьким и терпким.
Над головой зажигались созвездия, названия которых Фрэдди не знал и не хотел знать. Ночь теперь навсегда ассоциировалась у него с одиночеством, с потерями, с движением вперед и невозможностью достигнуть цели, потому что цели больше не было. Никаких целей.
Или теперь вообще все ассоциировалось с этим?

Он помнил как раньше, когда они с Адель еще были молоды, но отнюдь не невинны, они любили ночь. Как раньше, когда она уже была его женой, но еще не ушла от него, они гуляли под звездным небом, держать за руки, до самого утра. Как раньше, когда он уже был полицейским, но еще не занимался делом похищенных детей, они занимались любовью в парке, на черной траве, среди черных деревьев, под черным-черным небом.
В парке не горели фонари, и единственным светом был свет звезд. Они едва видели друг друга, но несложно было найти чужие губы на ощупь. Не сложно было отыскать ладонями острые колени, повести выше, к бедрам, к кружевному шелку белья. Несложно было расстелить на траве собственную куртку и опрокинуть на нее спиной самую красивую девушку на свете.
Самую любимую девушку.
Хорошие воспоминания ранят сильнее, чем плохие, не так ли, Альфред Лоухилл?
Плохие воспоминания ранят тоже.

Он все думал: кто виноват в этом? Кто виноват в этом на самом деле?
Этот чертов мужик, чье имя он все пытался, но никак не мог запомнить, который десять лет воровал детей, чтобы измываться над ними?
Его подельники, которые сейчас проходят по делу, и слушания все не заканчиваются и не заканчиваются? Как будто не ясно, что единственное, что может стать для них достойным наказанием: смерть.
Нужно было пристрелить их всех, так ведь, Фрэдди? Всех до единого.
И не спать по ночам.
Я и так уже не сплю. Совсем.

Или, может быть, виноваты дети? Непослушные дети, которые не слушались родителей, которые убегали гулять вечерами, или поздно возвращались с курсов, или не возвращались домой до комендантского часа (который так и не был объявлен!)

Украденные дети были младше, чем были он и Адель в их бессонной ночной юности. Младше – но ненамного.
Альфред старался не думать об этом, но мысли приходили все равно, снова и снова, как будто он был для них слишком лакомой жертвой.
Что было бы, если бы тот мужик с вытатуированной на шее петлей пришел к вам, когда вы с Адель резвились ночью на травке в парке? Что, если бы он ударил тебя по затылку, а ей просто заткнул рот и потащил вас обоих прочь? Туда, в свое логово в заброшенном домике в поле. И оставил бы вас там на несколько бесконечно долгих, болезненных, голодных, унизительных, мучительных лет? Сколько бы вы продержались?
Нет!
Нет-нет-нет-нет.

Может быть это ты, Альфред Лоухилл, виноват во всем? Может быть это ты, смелый настолько, что это кажется бессмертием, виноват во всех этих жертвах?
Потому что ты такой же, как они. Просто тебе чуть-чуть больше повезло.
Совсем чуть-чуть.

Сигаретный дым горчил.
Фрэд сделал еще одну затяжку и выбросил сигарету, раздавил каблуком. У полицейского управления было тихо, полумрак разгоняли фонари – и пусть часть из них не горела, света все равно хватало. Альфред замер, вслушиваясь в эту тишину, как будто она могла прогнать голоса в голове.
Не могла.
У полицейского управления кто-то был, и если раньше это казалось призраком звуков, пришедшим с оживленной трассы неподалеку, то сейчас Фрэдди был уверен: звук гораздо, гораздо ближе. Кто-то ошивается здесь, у полицейского департамента и, пусть ошиваться не запрещено законом, вряд ли вандалы ограничиваются только этим.
Вандалы вообще предпочитают ничем не ограничиваться.

Он пошел на источник звука так тихо, как мог. У него все еще не было табельного пистолета, он все еще (уже!) не был полицейским, но он все еще ничего не боялся.
Альфрде Лоухилл готов был увидеть все, что угодно, но то, что предстало перед его глазами, заставило его замереть, задохнувшись воздухом.
С десяток детей разного возраста мрачно и тоскливо смотрели со стены своими глазами-туннелями, глубокими и жуткими, как черные дыры в непроглядном космосе. Чернота и пустота, никаких красок во взгляде, только синяки под ними и отпечатки наручников на запястьях у каждого, охватывающие худые изможденные руки темными линиями. Потрепанные платья и оголенные худые плечи, опечатки чужих рук на шее и капельки крови уголках рта – губы потрескались от жажды, а ключицы выпирают, выдавая недоедание.
Дети были нарисованными, однозначно, очевидно нарисованными, но все равно невозможно было избавиться от иллюзии, что они двигаются. Не идут, нет, просто покачиваются из стороны в сторону, стоя на месте, и смотрят на него, Альфреда Лоухилла, своими глубокими нечеловеческими глазами. Глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Из которых вымыло, вытерло все человеческое годами невыносимых страданий.

Воспоминания обрушились с тяжестью лавины. Тяжелые, черные воспоминания.
Девочка, которую он вынес на руках, кричит и бьется, и врачи не могут удержать ее. Голос у нее сорванный и хриплый, как у дикого животного, попавшего в капкан. Она дергается, кусается, царапает медиков отросшими ногтями, а потом замирает, когда ей вкалывают успокоительное.
Больше она не похожа на дикого зверька, пытающегося зубами и когтями выцарапать себе еще один час, еще одно мгновение жизни. Она похожа на изломанную куклу, искалеченную и испорченную, выброшенную на свалку.
Ее губы приоткрываются, что-то шепчут, но слов не разобрать.
- Что она говорит? – спрашивает Фрэд у медсестры и, когда та пожимает плечами, склоняется к девочке.
Девочка не фокусирует на нем взгляд, в ее мутных глазах нет ни проблеска жизни, и даже зрачок не двигается, отслеживая свет; но бескровные изуродованные губы продолжают шептать, как мантру, снова и снова:
- Почему вы не приехали раньше? Почему вы не приехали раньше?..

Альфред вынырнул из воспоминаний, хватая ртом воздух, как брошенная на песок рыба. Нарисованные дети смотрели на него со стены с немым укором.
И только с трудом отвлекшись от их лиц, Фрэдди заметил наконец худенькую девичью фигурку с баллончиком краски в руках.
- Какого хрена ты здесь делаешь, твою мать?
О, он знал, что она здесь делает.
Он готов был убить ее за это.

+3

5

Мелкие детали плакали горькими слезами – за спиной у Флай кто-то был, и она была готова поставить свою правую руку на то, что этот кто-то не виски с ней пить пришел. От этого кого-то несло дешевой водкой – кто знает об этом, как ни блудная девочка, марающая стены, что так и не поступила в Школу Художников. От этого кого-то пахло страхом и отчаяньем, если бы страх и отчаянье пахли. К большому сожалению Флай Хонки, они воняли. Они воняли кровью, немытым телом, дешевым пойлом и немного человеческими отходами. На выбор – спермой, соплями или потом. Еще иногда чем-то и похуже.
Видимо, те, кто добредал до такого отчаяния не беспокоились о земном – им подавай только возвышенное.
Видимо, они не гнушались и драками в подворотнях с хрупкими девочками. Только вот у девочки были баллончики с краской, а в углу лежит железная палка. Правда, до нее еще пара шагов – но Флай должна успеть.

Ага, конечно – прыгнуть не хочешь? Или помело не подогнать – полетаешь, а что?
Заткнись, стерва, тут на жизнь покушаются.
Опять? Скучно. Лучше бы на честь.
Как можно покуситься на то, чего нет.
Ну, ты же рисуешь то, чего нет.
То, чего не чувствую, а не чего нет.
Нет, я все верно сказала.

Флай сглотнула и сделала мелкий шажок в сторону. Обычно она не боялась пьяных мужиков, которые жаждали дебоша – она прекрасно умела их успокаивать. И даже не арматуриной.

А чем, честью?
Да ну тебя!

До нее с опозданием долетел запах дыма. Шагать к трубе было боязно, но еще страшнее было отвечать на вопрос. И что она здесь делает?

- Рисую, - с вызовом сказала Флай. – А что, нельзя?

Дуру-то не включай – точно нельзя!

- Это не частная собственность – могу рисовать где хочу! Вы что, из полиции? Если из полиции – то покажите документы. А так – идите куда шли.

Бежать было некуда – она сдуру залезла в закрытую парадную. Единственный выход – вооружиться тем, что есть.

Если ты ее и поднимешь – то от удара о голову он откинется. Ты в тюрьму захотела?

Флай сглотнула – нет, в тюрьму она не хотела.  Она крепче сжала баллончик с краской и ухватилась за лямку сумки.

- И вообще – сейчас художник только и может, что в подворотнях рисовать! Наши права стократно урезаются. Теперь даже нельзя высказать свое мнение!

Что ты несешь?
Цитирую Раба, больше вариантов нет!

Флай уцепилась за сумку и двинулась к нарушителю ее ночного творчества.

- Давайте я пойду, и мы сделаем вид, что никогда друг друга не видели? – Хонки подступала ближе, держа баллончик наготове. – Идет?

+2

6

Мы должны быть внимательней в выборе слов.

Что делают доблестные полицейские, когда встречают в подворотнях кого-то, кто явно нарушает закон? Например, приторговывает дурью, или насилует кого-то, прижав грудью к крышке ближайшего мусорного бака (конечно-конечно, не «насилует», «занимается сексом в неположенном месте» или как там звучит формулировка, казенным языком описывающая элементарное «пойди, докажи»?) или вот рисует на стенах. Статья: вандализм. В данном случае – с отягощающими обстоятельствами, коими является нестабильное эмоциональное состояние полицейского.
Так что там делают полицейские, когда ловят кого-то с поличным?
Для начала – предъявляют значок. Ха-ха.
Предъяви девочке свой значок, Альфред Лоухилл.
Ах да, у тебя же нет значка.

Что делают доблестные граждане, когда встречают в подворотнях кого-то, кто явно нарушает закон? Ну, за исключением беспроигрышного варианта: звонят в полицию.
Постарайся еще исключить тяжкие телесные.

Темнота не отступала, просто к ней привыкали глаза. Альфред поморгал, чтобы это привыкание происходило быстрее.
С его позиции девчонка казалась совсем молоденькой. В начале его полицейской карьеры он несколько раз ловил таких вот любителей порисовать на стенах. Если результаты их творчества хотя бы с гигантской натяжкой можно было назвать «произведениями искусства» (то есть, если это был не бессмысленный набор матерных слов, половина из которых была написана с ошибками), Фрэдди ограничивался беседой и даже не заводил дело. Смысл беседы сводился к «не попадайтесь – и будет вам счастье».
Теперь, глядя на девчонку в темной подворотне, Лоухилл против воли думал: а не попадалась ли она ему раньше? Два года назад? Три? Пять? Хорошенькие девушки все были на одно лицо.
Лукавишь, Альфред.
Лукавлю. Всем хорошеньким девушкам далеко до Адель.
Уже ближе к истине.

Он не был полицейским, у него не было значка и табельного пистолета, максимум, что он мог сделать – позвонить в полицию. А еще лучше – просто уйти, и пусть она делает, что хочет. В конце концов, она действительно хорошо рисовала.

- У вас есть дети, Альфред Лоухилл? У вас есть дети, Альфред Лоухилл? У вас есть дети, Альфред Лоухилл?
Воспоминания о допросах зазвенели в голове гулко, расползлись эхом под сводами черепа. Вопросы, вопросы, вопросы, каждый – как гвоздь в крышку гроба.
Ах да, ты же еще не умер. Какая досада.
- Что бы вы чувствовали, если бы они были?
- Что бы вы чувствовали, если бы не могли их защитить?
- Что вы чувствуете?

У Фрэдди был ответ на все вопросы о том, что касается его чувств. Один единственный ответ.
- Ужас.

Голос девчонки разбил воспоминания, как камень разбивает водную гладь.
– Рисую. А что, нельзя?
Прелесть.
- Нельзя, вообще-то, – вслух сказал Фрэдди. - Не прикидывайся, что это для тебя новость.
О, она не прикидывалась. Она прекрасно знала свои права. И его права тоже.
- Это не частная собственность – могу рисовать где хочу! Вы что, из полиции? Если из полиции – то покажите документы. А так – идите куда шли.
«Полиция вызывается парой тычков в телефон – даже разблокировка не нужна, и кто-то всегда тусуется рядом с полицейским департаментом» - мог бы сказать ей Альфред.
«Я был из полиции, и тебе повезло, что сейчас это не так, потому что если бы я все еще был из полиции – я бы не стоял тут столбом, как идиот, а размахивал у тебя перед носом табельным пистолетом» - сказать хотелось.
«Все, что я могу показать тебе сейчас – звездочки перед глазами, но не буду. Не потому, что гнушаюсь бить женщин, а потому что так пьян и изрезан, что могу промазать» - никогда бы не сказал Лоухилл.
Он молчал и девчонка продолжала. И с каждым словом выпускать ее из этой чертовой подворотни хотелось все меньше. Вообще не хотелось ее отпускать.
- И вообще – сейчас художник только и может, что в подворотнях рисовать! Наши права стократно урезаются. Теперь даже нельзя высказать свое мнение!
- И какое у тебя мнение? – спросил Фрэдди хрипло. Он махнул рукой в сторону нарисованных на стенах детей, чтобы она точно поняла, о чем он спрашивает. - Об этом? Что это значит, весь этот твой протест? Что ты хочешь сказать… этим всем?
Ему на самом деле было интересно, что она хочет сказать. Что она об этом думает.
Вряд ли их мысли хоть в чем-нибудь сходились.
И вряд ли она собиралась оправдывать полицию.
Скорее она, как и все вокруг, собиралась предъявить им за десять с лишним лет бездействия. Со стороны обывателя полиция всегда бездействует, если дело затягивается.
Особенно если оно затягивается на десять лет.
- Давайте я пойду, и мы сделаем вид, что никогда друг друга не видели? Идет? – предложила девчонка.
- Нет, – Фрэдди заступил ей дорогу, не подходя, впрочем, слишком близко и не пытаясь ее схватить. - Давай ты сначала мне ответишь. И потом, может быть, ты пойдешь, и мы сделаем вид, что никогда друг друга не видели.
Натренированный взгляд полицейского отметил и то, как девчонка держала сумку (там явно что-то тяжело помимо баллончиков с краской) и то, с какой надеждой сжимала баллончик в руке.
Интересно, она выпустит мне струю краски в лицо, если я попытаюсь ее схватить?
В глаза, Альфред Лоухилл. Она выпустит тебе струю краски в глаза.

- И убери эту хрень, ради всего святого, – попросил Фрэдди, кивнув на баллончик. -  Я не хочу в больницу. А ты, вроде бы, не хочешь за решетку.
Он вдруг подумал, запоздало и не вовремя, что это может быть чертовски страшно, когда ты хорошенькая девчонка с потугами к бунтарству, а тебя в процессе бунтарства зажимает в подворотне пьяный бывший полицейский. Хуже не придумаешь.
Ну, жизнь несправедлива не только к тебе. Пусть это тебя утешит. Утешает?
Самую малость.

+3

7

- Нельзя вообще-то. И  не прикидывайся, что это для тебя новость.
Нет. Не новость. Это совсем не новость. Флай прекрасно знала, что «Нельзя». Нельзя ходить босиком по дому – холодно, нельзя носить слишком открытые кофты, нельзя есть мороженное зимой, нельзя пить кока-колу и заедать это гамбургером. И курить нельзя. И пить. И жить. Чего было «Льзя» Флай узнать не успела – она уселась на чужой мотоцикл и разбилась по дороге в закат.
И «Льзя» ее больше не волновало. Теперь ей было море по колено и океан по щиколотку. Причины несоответствия глубины водоема – пусть идут лесом с попутчиками. А в попутчики пусть им назначат какого-нибудь страшного серого волка.

Выгляни в окно, шапочка – тут бабулька с монтировкой. Волк не поможет.
И правда не поможет.

Флай совершенно бессмысленно и очень сильно захотелось мороженного. Вкусного, фруктового, молочного, с маленькими ягодками. Мороженого ей не светило – ей вообще не сильно светило вылезти из этой подворотни. Что крайне неприятно. Хотя, попробовать все же стоило.

- И какое у тебя мнение? – мрачно спросил мужчина, от которого фонило отчаяньем и алкоголем. - Об этом? Что это значит, весь этот твой протест? Что ты хочешь сказать… этим всем?
Флай больше всего на свете не хотела бы, чтобы от нее когда-нибудь пахло так. И, наверно поэтому она собиралась ответить.
Вернее – старательно заболтать.
- Тебе оно не понравится, - Флай задрала нос, лихорадочно придумывая, что сказать. Потому что вариант – «Раб попросил», тут очевидно не сработает. Будем давить на то, что знаем.
- Была в шестидесятых такая дама – Маргарет Кин. Она была художницей, но, к своему сожалению, не была мужчиной. И поэтому авторство ее картин много лет приписывал себе ее супруг, - Флай не отреагировала на призыв убрать из рук баллончик – в могилу она его не отправит, а так – хоть какая-то защита от смрада и отчаяния. – Она отсудила себе право называться автором этих картин спустя годы – это была одновременно великая победа и великий провал, - Флай сглотнула. – Дети на ее картинах символизировали только детей – и то, что чувствовала эта женщина, глядя на мир. Она не говорила, что мир плохой, или люди плохие – она только рисовала то, что видела. Я не могу осуждать ее за это. Я тоже рисую то, что вижу – дело, о котором вы тут же подумали, увидев меня с моей мазней около полицейского участка – такой же большой провал, и такая же большая удача. Когда полиция говорит людям, что они совершили подвиг – они лгут. И люди это чувствуют. Потому что те слишком долго его совершали – а от людей не скроешь сожаление. Они почувствуют его даже через пятнадцать шкур. Но политическая позиция по поводу этого дела говорит: «Да здравствуют силовые структуры!». А что видят люди? Люди видят сотни измученных мертвых детей. Пиры во время чумы хороши для Декамерона, но не для испорченной современности. Я против политической лжи – и я не боюсь об этом говорить.

Боишься – так боишься, что коленки трясутся.
Чему-то же нужно трястись.
Грустно, когда твои колени умнее твоего внутреннего голоса.

Флай чувствовала легкое безумие с алкогольным душком – так чувствуют себя мотогонщики перед стартом, так чувствуют себя ныряльщики перед погружением, так чувствуют себя каскадеры перед смертью. Видимо все, что заменяло Флай разум массово затаило дыхание и прикрыло глаза. Судьба слепа и глуха? Или смерть? Или судебная система?
Сейчас слепа и глуха была маленькая наивная девочка, которая так и  не научилась вовремя затыкаться. И никогда не умел вовремя отступать.

Отредактировано Nymphadora Tonks (2018-02-25 21:21:32)

+4

8

Острие безусловно,
Нож, пройдя через горло, выйдет наружу словом.

Rowana

Каждый человек, кем бы он ни был, каким бы он ни был, всегда хочет услышать признание. Признание себя — победителем. Признание себя — достойным.
Признание общества, мира, какого-то одного конкретного человека.
Ты можешь одержать сотню побед, но зачем они, если никто не встречает тебя, осыпая твою дорогу лепестками роз? Ты можешь спасти сотню пациентов, но зачем они, если тебе на шею не бросаются их благодарные родственники? Ты можешь потушить пожар или раскрыть сложнейшее дело, но зачем они, если толстяки из правительства не вешают тебе на грудь значок, а многочисленная толпа не утирает слезы восторга?
Ах да, не забудь, что все это ничего не стоит, если внутри тебя — выжженная пустыня.
И если в глубине души ты знаешь, что тебе нечем гордиться.

Фрэдди не ожидал, что девчонка ответит. Здесь, в подворотне, где еще резко пахло краской из баллончика. Где на них обоих безнадежно смотрели аватары детей, которых больше не было в живых.
Это было явно не подходящее место, чтобы говорить правду. Чтобы откровенничать и рассказывать о чем-то личном. О чем-то настоящем.
Или значение места все же переоценено?

— Тебе оно не понравится, — гордо сообщила девчонка.
Конечно, у нее было мнение. Конечно, оно не могло ему понравиться.
У сопляков и соплячек, рисующих на стенах, всегда есть свое мнение. Еще своего мнения полно у прячущихся за автарками прыщавых подростков, истеричных мамаш, пузатых диванных философов и прочего сброда, которые завалили корпоративную полицейскую почту письмами после раскрытия дела. У всех у них было мнение о том, как полицейским выполнять их работу. Все они в красках рассказывали, что нужно сделать с полицейскими за «преступную задержку» в раскрытии дела, за «несоблюдение элементарных этических норм», за «впустую потраченные годы».
Никто, ни один из тех, кто писал эти письма, не сказал им спасибо. За то, что все это, наконец, закончилось.
Успокойся, Альфред, сейчас она все тебе вывалит, врежет по морде баллончиком и вы мирно разойдетесь. Точнее, она мирно уйдет, а ты еще немного тут полежишь.
Пусть дети посмотрят.
Мертвые дети, нарисованные на стенах.

— Была в шестидесятых такая дама – Маргарет Кин. Она была художницей, но, к своему сожалению, не была мужчиной. И поэтому авторство ее картин много лет приписывал себе ее супруг. Она отсудила себе право называться автором этих картин спустя годы – это была одновременно великая победа и великий провал, — девчонка начала с исторической справки, а не с того, что Фрэд ожидал услышать. Он думал, что она будет говорить о полиции и о том, что думает по поводу их работы. Но девчонка рассказал историю и это было… необычно. Неожиданно.
Фрэдди против воли прислушался к ней, отключился от собственных вековечных страданий, чтобы послушать. Потому что теперь ему действительно стало интересно, что она скажет.
— Дети на ее картинах символизировали только детей – и то, что чувствовала эта женщина, глядя на мир. Она не говорила, что мир плохой, или люди плохие – она только рисовала то, что видела. Я не могу осуждать ее за это. Я тоже рисую то, что вижу.
А что ты видишь?
Девчонка не давала ему вставить и слова, но все равно очень хотелось спросить об этом.
Спрашивать, впрочем, не потребовалось — она все рассказала сама. Точнее, рассказала свою «политическую позицию». Довольно забавную для девчонки, малюющей картины на стенах.
Довольно искреннюю для девчонки, малюющей картины на стенах.
Или это просто такая удачная маска?
— Дело, о котором вы тут же подумали, увидев меня с моей мазней около полицейского участка – такой же большой провал, и такая же большая удача. Когда полиция говорит людям, что они совершили подвиг – они лгут. И люди это чувствуют. Потому что те слишком долго его совершали – а от людей не скроешь сожаление. Они почувствуют его даже через пятнадцать шкур. Но политическая позиция по поводу этого дела говорит: «Да здравствуют силовые структуры!». А что видят люди? Люди видят сотни измученных мертвых детей. Пиры во время чумы хороши для Декамерона, но не для испорченной современности. Я против политической лжи – и я не боюсь об этом говорить.

Их действительно назвали героями. С тяжелым вздохом, с бесчисленными «наконец-то», но — героями.
Нет ничего хуже, чем боль, которая продолжается слишком долго. Чем неразрешенная ситуация, которая тянется и тянется, год за годом, потеря за потерей, и отчаяние все возрастает с каждым бесцельно прожитым днем.
Они раскрыли дело — как будто проткнули гнойный нарыв — и последствия не заставили себя долго ждать.
В глазах полиции Альфред Лоухилл и Мартин Харт были героями.
В глазах общественности они были чудовищами. Не потому, что они кого-то пытали или убили. Просто потому, что искали слишком долго.
И еще потому, что настоящий преступник был мертв, а они были живы.

— Я против политической лжи – и я не боюсь об этом говорить, — сказала девчонка и, на самом деле, она боялась.
Фрэдди все еще был полицейским. Пусть не по статусу, но по духу. Пусть очень пьяным и очень нездоровы полицейским.
Он хорошо чувствовал страх, видел его в движении чужих ресниц в полумраке, в едва уловимой скованности позы девчонки-художницы.
Бессмысленно и очень сильно захотелось спросить, как ее зовут. И еще — отвести куда-нибудь, да хоть в круглосуточное кафе-мороженое неподалеку отсюда. Просто чтобы сказать ей: я не герой, но я и не чудовище.
Я просто очень слабый, очень изломанный человек.

Вместо этого Фрэдди отступил так, чтобы немного увеличить расстояние между ними. Так было проще перехватить девчонку, если она попытается сбежать, и проще уклониться, если попытается ударить или прыснуть из баллончика. И еще так она могла почувствовать себя в большей безопасности, потому что он не был теперь слишком близко.
Он сказал то, что давно собирался. Что вертелось на языке, стоило только взглянуть на эти чертовы рисунки на стенах.
— Я раскрыл это дело.

+3

9

Бывают слова метеориты. Которые падают тебе на голову с высоты даже не птичьего полета, и ты стоишь — вернее, наверное, уже паришь, потому что после метеорита не сильно постоишь — и не знаешь, что тебе с этими словами делать. Они уже оставили вокруг себя яму, размером даже не с лунный кратер, а с лунное озеро, и тебе уже никак не выбраться на берег этой воображаемой пустыни. Потому что ты паришь.

Логика так себе, на троечку. С двумя минусами.
Знаешь, если бы ты была моим экзаменатором, я бы и школу не закончила.
Без меня бы ты в нее бы и не поступила.
Кхм, ты только в девятом классе появилась.
Ну и что?

Внутренний диалог немного спустил с небес на землю, но баллончик с краской опустился в ее руках. Значит, он раскрыл это дело. И как ему с этим, интересно. Как люди вообще с этим живут?

А никак, не видишь что ли?

Флай стыдливо замолчала. У нее было С по истории, как и по большинству предметов, и она не сильно разбиралась в том, что происходит с людьми, которые возвращаются с войны. Наверное, они бухают по-черному и подыхают в канаве, одинокие и всеми забытые. И, наверное, еще покалеченные. И, Флай подозревала, что не всегда они покалечены снаружи.

А где твой неудержимый оптимизм?
Наверное, остался во Вьетнаме.

Не то, чтобы Флай активно интересовалась войной. Она скорее интересовалась личной жизнью Дженис Джоплин и турне The Doors. Но так получилось, что хиппи жили и любили в то время, когда на другом континенте взрывалось слишком много бомб. Тогда Флай передернуло от того, что стало с людьми, которым с этой войны не посчастливилось вернуться. Или нет, не так, тем, кому на нее не посчастливилось уехать.
А вот те же люди вернулись, которые уезжали… сейчас об этом некого спросить. Да и не особо Флай горела желанием. Это было из разряда тех сложных вопросов, которые очень не хочется задавать.

Как-то она не думала, что не обязательно воевать, чтобы не вернуться с войны. Флай задумчиво пошевелила носом, уже зная, чем закончится это ее рассуждение — внутренний голос будет ругаться матом, она будет, потупив взгляд, глядеть под ноги, спрашивать у человека, которого только что хотела угробить монтировкой, неудобные вопросы. Впрочем, что откладывать в долговую корзину то, что и так ясно без предисловий.
Флай сглотнула.

Смелости набираешься?

Внутренний голос подозрительно не ругался матом. Быть может, они не всегда так не понимают друг друга как она считала раньше.

Или я просто умнее.

Флай закатила глаза и засунула баллончик обратно в сумку — к своим разноцветным собратьям. Она не слепая — она прекрасно заметила маневр с отходом. Не может же он бояться? Или нет, не так — он, наверное, опасается. Черт его знает, что придет в голову человеку, которому ты только что признался, что это ты герой. Может оплевать, а может и на руки поднять. Хотя, в ее случае это было бы проблематично. Она весит в два раза меньше его. Флай сделала осторожный шажок вперед. Перед ней не разверзлась геенна огненная — так что можно было больше не переживать.

И что надо говорить в таких случаях?
Я соболезную Вашей утрате.
Утрате чего?
Себя.

Флай скептически отнеслась к такому варианту и сделала еще один шажок.

Может, его следует поблагодарить?
Это будет противоречить радостной речи, которую ты только что произнесла.
Незадача…
Трепаться надо меньше. И вообще, ты не думаешь, что он врет? Все врут. И он может.
Опять ты со своей паранойей…

Теперь Флай только больше уверилась, что человеку можно верить. Шаг, сумка начала сползать с плеча, Хонки нервно ее вернула на место, под ботинками перекатывались мелкие камушки — в узком переулке, где путешествовало эхо, это было слышно как нельзя лучше.

- Херово Вам, наверное, - в итоге выдала Флай и решительным шагом подошла ближе.

Не убьет же он меня прямо здесь.
Может и убить.
А я кричать буду.
И что?

- Я Флай, - Хонки протянула ему замызганную красками ручку, проигнорировав внутренние вопли. - Вообще-то я тут закончила. Если хотите отвести меня в участок — можете попробовать — я там частенько бываю.

И-ди-от-ка.

- Но вообще-то….

Еще большая идиотка.

- … можно скоротать ночь намного полезнее. Я бы хотела послушать, то, что вы захотите рассказать.

Чувство самосохранение подало в отставку за бесполезностью должности. Внутренний голос ограничился фейспалмом.

+3

10

— Если есть Стена Плача, то почему нет Стены Спокойствия? – спросила Алиса. – Приходить к ней помолчать и набраться сил.
— Потому что есть Море Спокойствия, – ответил Кот. – Потому что спокойствие – это море, а не стены.

Всем полицейским предписывается посещать штатного психолога раз в полгода. После ранения штатного психолога предписывается посещать раз в неделю, а после выхода на службу — раз в месяц в течение двух лет. Всем полицейским, участвующим в ликвидации катастроф или последствий террористических актов, необходимо посещать психолога не реже двух раз в месяц. При диагностированном ПТСР — не реже двух раз в неделю.
Вопрос: как часто нужно ходить к психологу, когда ты раскрыл дело похитителей детей, после которого от тебя ушла жена, а на тебя самого обрушился гнев общественности?
Ответ: каждый день?
Правильный ответ: так часто, как посчитает твое полицейское управление.
К психологу Альфред Лоухилл должен был ходить дважды в месяц, но появился у нее только раз: подчеркнуто веселый, трезвый, туго забинтованный под темной рубашкой.
— Нет ничего, с чем я не смог бы справиться, — весело сказал он темнокожей женщине в белом халате поверх полицейской формы.
— Нет ничего, с чем вы смогли бы справиться, — ответили ему.
Она была проницательной. Гораздо более проницательной, чем Альфреду бы хотелось. Она видела его насквозь.
Не так уж сложно было видеть его насквозь.
Он написал заявление после этого визита — потому что иначе его попросили бы это сделать. С какими-нибудь вежливыми формулировками, типа, «временно отстранен от работы», или как там это должно звучать в официальных бумагах?
Фредди ни разу не позволил себе пожалеть об этом. Был слишком занят самобичеванием, пьянством и самоистязаниями.
Чудесная жизнь.

Фрэд ждал, что незнакомая девчонка в полутемной подворотне, изрисованной мертвыми детьми, отреагирует как-то так же. Напомнит ему, кто он такой. Кто он такой на самом деле.
Казалось, все вокруг видят его насквозь, все вокруг готовы показывать на него пальцем. Смотрите, Альфред Лоухилл, собственными руками разрушивший все, что у него было. Интересно, почему он еще не наложил на себя руки?
И в самом деле, почему?

Все пошло не так. Все пошло не по тому сценарию, который Фрэд предполагал. Не по тому, к которому он был готов.
Девчонка убрала баллончик в сумку. Потом сделала шаг вперед, сокращая расстояние, которое Лоухилл пытался увеличить.
Фрэд почувствовал острое, настойчивое желание сбежать. Не потому, что она была опасна. Как может быть опасна девчонка, единственное оружие которой — баллончики с краской? Потому что она была близко, и с каждым шагом — а она делала их, шаг за шагом — с каждым шагом она была ближе
Она не боялась. Ей не было противно. Он, Альфред Лоухилл, не был для нее козлом отпущения — был просто человеком.
Это оказалось очень страшно — снова стать для кого-то человеком.

— Херово Вам, наверное, — сообщила девчонка.
Ты даже представить не можешь, насколько.
Фрэдди попытался сосчитать ее шаги, но не смог. Слушал, как хрустят под ее ногами мелкие камешки и старался дышать медленно и глубоко, чтобы соображать больше за туманившими голову парами алкоголя.
Потом, наконец, девчонка остановилась напротив него. Теперь, когда она была совсем близко, стало можно разглядеть ее лучше. Хорошенькая, немного дурацкая. Живая.
Фрэд подумал против воли, что теперь она может разглядеть его тоже. Увидеть его синяки под глазами, щетину, нитки седины в волосах. Рассмотреть, какой он измотанный, растресканный, болезненно-некрасивый.
Вряд ли ей было до этого дела.
Вряд ли ей на самом деле было это важно.

— Я Флай, - сообщила девчонка.
Флай. Как бабочка?
Ей подходит.

— Вообще-то я тут закончила. Если хотите отвести меня в участок — можете попробовать — я там частенько бываю.
Она сказала это так буднично, как будто не смотрела на него, как будто не видела, что он совершенно точно не может быть полицейским при исполнении, как будто не понимала, что окажись они в участке, их примут, по меньшей мере, за сообщников и усадят в соседние камеры.
Да еще и будут делать вид, что впервые слышат фамилию «Лоухилл» и будут стыдливо отводить глаза.
Впрочем, последнее-то ей знать точно неоткуда. И не нужно.

— Но вообще-то можно скоротать ночь намного полезнее. Я бы хотела послушать, то, что вы захотите рассказать.
Фрэдди ожидал чего угодно, только не этого.
Чего угодно, только не того, что незнакомая девчонка готова выступить в роли… кого, его психоаналитика? Единственного слушателя? Мадонны с небес?
В той роли, в которой не готова была выступить его жена.
Лоухилл расхохотался коротко и истерично, чувствуя, как сводит лопатки, как будто из них вот-вот вырастут крылья. Наверное, перерождение должно ощущаться как-то иначе. Как-то более… возвышенно. И уж точно перерождение не должно случаться в грязной подворотне, изрисованной граффити.
Но тут уж выбирать не приходилось.

— Извини, — сообщил Лоухилл, вытирая выступившие на глазах слезы тыльной стороной ладони. — Ты первая за, черт возьми, полтора года, кто готов слушать мою историю, а не рассказывать ее мне.
Он пожал руку девчонки (Флай, ее зовут Флай, запомни наконец) уверенно и крепко, без попытки продемонстрировать силу, просто давая понять, что воспринимает ее всерьез. Отпустил.
На пальцах остались следы краски.
— Меня зовут Альфред. Но лучше Фрэдди. И… да, я хочу тебе рассказать. Многое. Ночи не хватит, — Лоухилл кисло улыбнулся, покачал головой.
На то, чтобы рассказать его историю, могло не хватить целой жизни.
Но с чего-то надо было начинать.
— Извини, от меня, должно быть, воняет перегаром. Я пью не помню который день подряд. Давай хотя бы колонку найдем, я умоюсь и не буду таким отвращающим собеседником.
Да, начинать явно стоило не с этого. Фрэд покачал головой, усмехнулся нервно. Он отвык говорить с кем-то кроме самого себя, с кем-то живым.
Пришлось предпринять еще одну попытку:
— Здесь недалеко есть круглосуточное кафе-мороженое. Не высший класс, но неплохое. Я угощаю.
И почему ее с первого взгляда так хочется накормить мороженым?

+3

11

Сто лет назад, когда Флай была еще совсем мелкой, еще только рухнувшей в пучину чувств к своему ангелу-хранителю, ей сказали, что единственная причина попасть в ад — это раскаяние. Вернее, сказали ей не совсем так. Ей сказали, что только тот, кто погребен под гнетом вины размером с платяной шкаф, никогда не доберется до Рая. Флай не верила в Ад и Рай — но мысль запомнила. А поняла ее только несколько месяцев спустя. Она шла домой — тогда она еще делала косметический ремонт у Адель и превращала стены в произведение искусства. Она всегда была перепачкана в известке и выглядела как замарашка. Но сегодня был праздник: она вылезла из пыльной и заляпанной робы в чуть менее пыльную и заляпанную.Она шла по улице, весело насвистывая, и жевала персик, что стянула в уличном ларьке. Над Лондоном в кои то веки светило солнце, и настроение было просто фантастическим. Представили картину?
А теперь представьте, как Флай под ноги с мерзким хрустом падает кошачье тело. С таким звуком падает с седьмого этажа презерватив, наполненный водой, с плеском разбиваясь об асфальт, на котором остается неприятная лужа. Вот и сейчас осталась. Лужа.  Флай застыла столбом прямо перед котом, который надсадно харкал кровью и через силу шевелил лапками. На одних рефлексах дергался и сглатывал с трудом. Флай через силу шагнула вперед, персик незаметно выпал из руки. По сравнению с падением тела, стук косточки о брусчатку утонул в шуме проезжающих мимо колес, кажется, от детской коляски. Мимо шмыгнула женщина, причитая, прикрывавшая глаза сыну, деловито прошествовала пара подростков. У Флай в голове мысли метались со звуком истребителя. Как, что делать, куда звонить? Есть ли у нас скорая помощь животным? Хватать его и тащить в дом? Марать в крови последние джинсы? А если он уже… того? А если бы это был человек — вокруг него уже набежала бы толпа и пятеро наперебой звонили медикам. А те бы ехали полгода. А так — только идущий мимо мужчина.
- Боитесь? - Флай подняла на него непонимающий взгляд. А, это ей. Мужчина.
- Нет, не знаю, что делать, - Хонки насторожено покосилась на кота. Тот все еще харкал кровью. Она еще немного подумала, а действительно ли не боялась.
- Все уже, - бросил мужчина, кивнув на кота. Тот продолжал едва заметно ерзать. Мужчина надвинул кепку и пошел дальше. Флай отправилась в противоположную сторону. Уже не сделаешь ничего — действительно, все. Только напоследок обернулась — зря.
Совершенно зря она тогда обернулась. На нее смотрели совершенно мертвые глаза существа, пять минут назад бегающи за мухами. Флай боялась.
Теперь она боялась того бессилия, что накрыло ее в момент, когда она последний раз обернулась. Ничего нельзя сделать. Все. Апогдей бессилия. Сейчас она вспомнила кота, глядя в глаза мужчины. Такие же стекленеющие. Жуткие. Умирающие. Зеркальные, практически мертные глаза. Те, до сих пор стояли у нее перед глазами. Теперь у них появилась компания.
Он и сам был весь на последнем издыхании, не стоило бояться его, стоило скорее за него. С него можно было писать узников Освенцима. Вот такой вот герой. Кормит мороженным бесхозных художниц и глушит водку литрами. А может, не только водку. Помимо перегара, от него пахло еще и кровью.

Ты уверена, что хочешь с ним куда-то идти?
Я не уверена, что он дойдет.
Тленненько.
А еще я надеялась, что ты заткнулась.
Не ходи с ним.
Я мороженного хочу.

Мужчина рассмеялся. Флай сглотнула. Ну и жуть.

Смотри, как он ржет — это навевает жуть.
Он просто немного пьян. Это пройдет.

Меня зовут Альфред. Но лучше Фрэдди. И… да, я хочу тебе рассказать. Многое. Ночи не хватит.

Надо же… Фредди. Прямо как красавчика из Скуби Ду. Фредди на красавчика не тянул.

Извини, от меня, должно быть, воняет перегаром. Я пью не помню который день подряд. Давай хотя бы колонку найдем, я умоюсь и не буду таким отвращающим собеседником. Здесь недалеко есть круглосуточное кафе-мороженое. Не высший класс, но неплохое. Я угощаю.

- Ну, тут как, - протянула Флай. То, что он в запое было видно невооруженным глазом. - Колонку ты в центре Лондона не найдешь, Фредди, - она немного замялась, но обращаться к «Фредди» на Вы было как-то странно, - но у меня есть бутылка воды в сумке, - спохватилась Флай и начала лихорадочно рыться в сумке. Под руку попадались сплошные баллончини. - Давай, подставляй руки, я полью. - Она отвинтила крышку и приготовилась к водным процедурам. - А что до мороженного — сплю и вижу: фисташковое и ежевичное. Ням-ням. А ты какое любишь?

+3

12

«А что бы стали делать, — сказал Учитель толпе, — если бы Бог предстал перед вами
и сказал: „Я приказываю вам всем всю свою жизнь быть счастливыми в этом мире“.
Что бы вы стали делать?».

Когда слишком привыкаешь к одиночеству, к звуку только собственного голоса, к только своему отражению в зеркале, мир как будто становится черно-белым. Теряет краски, рассыпается на осколки. Секунды, минуты, часы — все сплетается в невзрачную полосу, серую, как асфальтовое покрытие. Лица сливаются в одно, усредненное, без пола и возраста, голоса звучат как будто в отдалении, потому что никто не говорит с тобой.
Когда слишком привыкаешь к отчужденности, кажется, что стоишь по колено в зыбучем песке. Песок теплый и приятно тянет вниз, из него невозможно выбраться самому — да и не хочется. Жалкие попытки двигаться, говорить с кем-то, держать себя в руках обречены на провал. Вскоре перестаешь пытаться разговаривать с окружающими, молча суешь карточку продавцу в магазине, даже не киваешь соседям.
Когда всеми силами строишь вокруг себя стены, становится невыносимо страшно, когда кто-то вдруг проламывает их. Когда кто-то вступает в твое личное пространство, дергает тебя из зыбучего песка в свет, брызгает яркими красками на твой серый мир.
Краска на их руках, наклейка на баллончике с краской.
Красный.
Фрэдди казалось, что он стоит обнаженный, залитый светом, открытый настолько, насколько это вообще возможно. Что у него нет кожи и безжалостный свет вытаскивает наружу все, что он есть на самом деле. Все шрамы внутри и снаружи, все воспоминания, все надежды, стремления, все победы и поражения, все обретения и потери.
Что Флай видит все это — и все равно никуда не уходит.

Я насквозь больной, сломанный, сломленный.
Ты на самом деле хочешь куда-то со мной идти?
Почему ты хочешь куда-то со мной идти?

Ему хотелось спросить у нее именно это: почему? Только из-за его признания? Из-за того, что ей не все равно? Из-за того, что она видит в нем что-то?.. Жалеет его?..
Да, наверное, все дело в жалости.
Женщины жалеют опустившихся мужчин и мечтают их спасти. Фрэдди походил на того, кого нужно спасать. Вот только Флай не очень походила на роль спасительницы.
Или нет.

— Колонку ты в центре Лондона не найдешь, Фредди, но у меня есть бутылка воды в сумке, — у нее действительно была бутылка воды и еще она назвала его по-имени.
И почему-то именно поэтому острее захотелось уйти. Он не стоил того, чтобы его спасала она. У нее вся жизнь была впереди: веселая, полная захватывающих приключений жизнь. Жизнь, в которой можно рисовать на стенах, высказывать пьяным стражам порядка свою позицию, коротать ночи в участке, а утром выходить на свободу и встречать рассвет. В отличие от него, Альфреда Лоухилла, похоронившего свое будущее и живущего в прошлом, Флай было куда двигаться и к чему стремиться. Она жила настоящим каждое мгновение.
Она была чистая и яркая, как бабочка.
Ее не хотелось марать.
— Давай, подставляй руки, я полью, — сообщила Флай, пока Фрэдди предавался праздным размышлениям.
У нее в руках действительно была бутылка воды с яркой цветной этикеткой.
Синий.
Если ты будешь столько страдать без повода, ты рехнешься, Альфред Лоухилл. Как на счет того, чтобы расслабиться и получать удовольствие от происходящего? От того, что тебе польют на руки, например?
Нда, как мало больному человеку нужно для счастья.

— Спасибо, — откликнулся Фрэдди. А что он еще мог ей сказать?
Подставил руки, набрал прохладную воду в ладони. Тщательно умыл лицо и шею, намочив воротник рубашки. Прошелся влажными руками по волосам, приводя их в некое подобие приличной прически.
Не то, чтобы такая мелочь полностью отменяла опьянение: мало что отменяет опьянение, когда ты заправский алкоголик. Но Фрэдди почувствовал вдруг, как внутри разжимается тугая пружина — похожие ощущения он испытывал, когда делал первый надрез — как будто вдыхал после долгой задержки дыхания. Облегчение и свежесть.
Флай не переставала болтать — это было, видимо, чем-то сродни суперспособности — и Фрэдди заставил себя прислушиваться к ее словам, а не только к своим ощущениям.
— А что до мороженного — сплю и вижу: фисташковое и ежевичное. Ням-ням.
Фисташковое мороженое любила Адель и воспоминания накатили как-то вдруг, ватной пеленой, сладкой и душной одновременно.

Тот вечер тоже был душным, Фрэдди встретил Адель у кинотеатра, ждал, когда закончится фильм. Она была с Лилит, с кем же еще, и какое-то время они шли втроем до дома Лилит. Лоухилл шутил, обгонял девушек, шел спиной вперед, рассказывая небылицы. Лилит закатывала глаза, Адель снисходительно смеялась, но всем вокруг было очевидно: она девушка Фрэда. Даже тогда, когда они ходят в кино не вместе.
Потом Адель долго шушукалась с Лилит на пороге ее дома, Фрэдди ждал у калитки, пинал мелкие камешки и когда леди Ифан, наконец, оставила подругу в покое, было уже темно.
— Погуляем? — предложил Фрэдди.
— Уже поздно, — Адель поежилась. — И я замерзла.
Пришлось снять свою пафосную кожаную куртку, накинуть леди Корби на плечи — поверх изящного приталенного кардигана.
— Может зайдем куда-нибудь? — предпринял еще одну попытку Альфред. — Ненадолго. А потом я провожу тебя домой.
— Ты и так проводишь меня домой, — безапелляционно констатировала Адель.
Это было правдой: он всегда провожал ее домой. И всегда делал все, что она хочет.
Адель взяла Фрэда за руку сама.
— Я хочу мороженого, — озвучила она.
— Ты замерзла, но хочешь мороженого? — уточнил Фрэдди со смешком.
Адель закатила глаза, совсем как Лилит.
— Окей, — покладисто согласился Лоухилл. — Я знаю круглосуточное кафе-мороженое недалеко отсюда. Не высший класс, но неплохое. Я угощаю.
— Еще бы ты не угощал, — засмеялась Адель.
Она любила фисташковое и когда Фрэдди поцеловал ее в кафе, у ее губ был сладкий вкус фисташек и мороженого.
А само мороженое было ярким, с кусочками орехов.
Зеленый.

— А ты какое любишь? — спросила Флай и ее голос выдернул Альфреда из воспоминаний.
Ответить на этот вопрос оказалось непросто. Вообще непросто было отвечать на все вопросы, связанные с «любишь». Фрэдди с трудом мог вспомнить, любит ли он что-нибудь по-настоящему? Вкус алкоголя во рту? Ощущение, с которым первый глоток проскальзывает в пищевод? Холод ножа на коже? Ощущение, с которым расходится плоть?..
Можно было отшутиться. Пожалуй, стоило бы отшутиться. Сказать что-нибудь вроде: ромовое. Или «со вкусом водки». Фрэдди не стал, ответил честно:
— Не помню. Раньше любил апельсиновое, но сейчас уже не уверен.
Сложно быть в чем-то уверенным, когда ты алкоголик и не помнишь, какой сегодня день недели.
И не всегда помнишь даже собственное имя.

— Поэтому начну с апельсинового, а там посмотрим, — добавил Лоухилл.
Вспомнился цитрусовый запах, растекающаяся по языку кислинка и яркий цвет мороженого.
Оранжевый.
— Пойдем? — предложил Альфред, делая несколько шагов из темноты подворотни — в свет разогнанной фонарями ночи.
Помедлил и, развернувшись, протянул Флай руку.

+2

13

У людей были очень разные лица. И, если глаза - зеркало души, то лицо - отпечаток жизни. Бывает, что у мальчишки угри на лице, ему пятнадцать, у него кривые зубы, брекеты и очки. Потом он вырастает, кожа становится чистой, откуда-то появляется эрудированность, очки заменяются на линзы, и вот, человек чувствует себя совершенно по-другому. С одной стороны, ничего не изменилось, а с другой...
Примерно то же самое Флай чувствовала, когда забивала руки. Или спину. Или, особенно, места, которые общественность не наблюдает. Бедра. Паховая линия. То, что крыто от глаз меняет намного сильнее. Но на лице эти изменения виднее всего. Вздернутый подбородок или мешки под глазами. Прищуренный или открытый взгляд. Нахмуренный. Язвительный. Уставший. Проблески седины на висках, ямочки на щеках, морщинки в уголках глаз. Портретные изображения не просто говорят - они кричат. Кричат об одиночестве, о боли, о счастье, о скорой свадьбе. О потерянности и наполненности. О бедности и обеспеченности. Стильная прическа или дешевая химическая завивка. Тушь, которая осыпается через час или аккуратно подведённые стрелки. Идеальный загар, нездоровая зелень или благородная бледность. Отросшие корни или идеальная укладка. Обвисшие щеки, щетина или гладкая выбритость. Лицо скажет вам о роле занятий, досуге и уверенности в себе. О возрасте, привычках и страхах. Нужно только уметь смотреть. Руки тоже много говорят, но в них гораздо больше тайн. Фред. Фредди. Не нужно быть великим физиономистом, чтобы смотреть на. У него перманентными маркерами на лбу было написано все, что о нем можно было узнать. Только была одна единственная, но крайне существенная деталь. Все дело было в том, что Флай обычно смотрела на крик как на маяк. Подойти, узнать, запечатлеть. Художнику негде брать вдохновения кроме как в наблюдениях. За людьми, за их повадками, за их мыслями, за мелочами жизни. Заражать мир своим любопытством и пытаться смотреть в него открытыми глазами. Это было не так уж и сложно. Только спички не вытаскивай. И, самое главное, не провоцируй. То есть, не смотри не туда, куда недопустимо. Например, в душу. Или на ширинку. Зависит от персональной этики. Этика Флай плевала с высокой колокольни на все это. Душа была заманчива, ширинка - нет. Апельсиновое мороженное вызывало вежливое недоумение. Как можно добровольно есть такую кислятину? 

Вежливое недоумение - это когда толстяк на пузе божью коровку набивает. А в твоём случае - это полное и всепоглощающее непонимание. Причём, взаимное. 
Но кислятина...

Флай поморщилась от одного упоминания. 
- Жуть какая. Апельсиновое мороженное. Ещё бы клюквенное выбрал. Но, как говориться, - Флай забрала бутылку и завинтила крышку. В кафе можно будет ещё воды набрать. 
Фраза застыла посреди смысла. Серьезно. Фред потягивал руку. Не то, чтобы это было вне пределов понимания Флай, но близко. Что он хочет этим сказать? Откуда взялась пятерня? Размахивать сцепленными ладошками и уходить в закат? Или просто ощущать тепло от потной ладошки? Чтобы создавалось ощущение, что ты жив? Что ты не один? Флай это было совершенно не нужно. Когда ей было плохо, она рисовала эскизы тату, расписывала стены или просто хандрила в баре. У неё не было того надрыва внутри, который был свойственен хорошим художникам. А образующуюся пустоту она заполняла болтовней и наблюдательностью. Сцепившись руками она последний раз ходила в детстве. С мальчиком из соседнего дома. Или с девочкой... С Ми. Знаете, что обычно говорят об осиротевших детях? У них не было детства. У Флай детство было. Она сидела на переправах рек, болтая ногами. Она вспенивала воду пальцами и скидывала гравий с настила. Она бегала наперегонки с местной ребятней и старательно обдирала коленки. Она пародировала сов и пугала ящериц. Те шипели и сбегали в кусты. Детство Флай закончилось вместе с аварией, а вот когда закончилось детство у него? Что вообще должно быть в голове у человека, чтобы он пошёл в законники? Это должен быть эдакий герой из книг. Без страха и упрёка. Без семьи, детей и хобби. Угрюмый и недовольный. Всегда. А чего Вы хотите? Какой человек согласится это терпеть? Бессонные ночи, бессмысленный риск. Постоянная угроза жизни. Каждый день по протоколу и сборы за сорок секунд. Флай нахмурилась. Создавалось ощущение, что это были воспоминания о прошлой жизни, настолько знакомо это звучало. Только вот Флай не верила в прошлые жизни. 

Ага. В мечтах. 
Скорее в кошмарах. 
Что, не можешь представит себя в форме?
Брр, это же адок. Есть по расписанию и подчиняться приказам. А если начальник самодур?
А если умный самодур?
А если он ещё параноик и эмоциональный калека? Да он мне жизнь сломает. 
Ещё и дисциплина. 
Да.
Твой бич. 
И твой. 
У меня нет проблем с дисциплиной. Хоть я и не... он. 

Внутренний голос кивнул на Френка и Флай опять озаботилась тем, что ей прикажете делать. Ну, то есть. 
Он просто хочет понять, что к нему можно прикасаться. Что на этом свете ещё ходят люди, которым не противно это делать. Потому что ему - да. 
И откуда ты такая умная?

Флай помолчала. Вспомни детство. Невинные рукопожатия. Поддержка. Да, Фред уже понял, что она косится на его руку малость подозрительно. Откровенность всегда была её оружием. 
- Слушай, Фред, - решила честно признаться Флай. - Я не особо люблю держаться за руки. Да и вообще, - она засунула бутылку в сумку и подошла к нему ближе и закинула руку на плечо, - давай договоримся. Мы посидим в кафе — чисто по-дружески. Я, конечно, девушка свободных взглядов, но у меня совсем не то настроение.
Она похлопала его по плечу и легко подтолкнула вперед.
- Веди меня в свое кафе. Для затравки могу по дороге рассказать, как я попала в Лондон, - она закинула голову назад и посмотрела на звезды. Звезд в Лондоне отродясь не водилось. - Или пару баек о том, как после удачных артов в неудачных местах меня отправляли на общественные работы. Хочешь? - она обернулась на него и подмигнула.

+2


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Вид из окна - и тот мы проглядели...