HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Вид из окна - и тот мы проглядели...


Вид из окна - и тот мы проглядели...

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Название
Вид из окна - и тот мы проглядели...
Участники
Френк Лонгботтом, Нимфадора Тонкс
Время и место действия
Улица, Лондон, 8,5 лет назад.
Краткое описание отыгрыша
Флай в очередной раз малюет на стенах, но на этот раз мимо не проходит Фред.

0

2

Расстояние лучший врач.
Расставания больше встреч.
Драгоценно то, что хватило ума не присвоить, не сфотографировать, не облечь
Ни в одну из условностей; молчанье точней, чем речь.
Того, чего не имеешь – не потерять. Что имеешь – не уберечь.

Ночь упала на город, застав Альфреда Лоухилла в офисе полиции. Он уволился давно, но дело с похитителями детей все никак не отпускало. Тянуло, как паук тянет жизненные соки из запутавшейся в паутину мухи. Липло, как паутина, к рукам и ногам. Заполняло мысли, вытягивало нервы, поселилось в глазах сухим песком, спряталось складками в углах губ, тускнело в глазах.
- Расскажите еще раз, с самого начала.
- Да вы что, издеваетесь!?
- Не кричите, мистер Лоухилл. Просто расскажите еще раз. Итак, вы вместе в вашим напарником…
Он рассказывал, рассказывал, рассказывал и рассказывал. Снова и снова выворачивая свою память, снова и снова возвращаясь в тот день.
Образы вставали перед глазами, как живые. Как будто годы, прошедшие с того момента до сегодняшнего, схлопнулись в точку. Табельный пистолет ложился в ладонь уютно и мягко, тепло, как рука любимого человека. Дети плакали, чудовищно, невероятно изможденные дети, похожие на маленьких зверят. И все смеялся, смеялся, смеялся мужчина с вытатуированной на шее петлей.
Что вы чувствуете, стреляя в людей?
Отдачу.

- Вы свободны.
- Что?
- Вы свободны, мистер Лоухилл. Разговор окончен. На сегодня. Вас нужно проводить?
- Нет… Нет, не нужно. Я знаю дорогу.

Конечно, не нужно. Он проработал в полицейском управлении всю свою жизнь. Все то время, что действительно было его жизнью.
И он знал, где взять алкоголь, не выходя из здания. И что в туалете на третьем этаже можно запереться надолго – и никто не будет ломиться. И что старый Ричард хранит нож в верхнем ящике стола, который никогда не запирает. Хороший, складной нож, такой острый, что им можно резать воздух. Или подброшенный в этот воздух платок.
Пора уже завести свой нож, Альфред Лоухилл. Чтобы никакие внешние обстоятельства не мешали расправляться с собственной жизнью.
А осталась ли она, эта жизнь?
Осталось ли у меня хоть что-нибудь?

Нож нашелся там же, где и всегда: среди буклетов охотничьих магазинов и доставки пиццы на дом, между упаковкой салфеток и завернутой в блестящую бумагу коробочкой с надписью «любимой жене». Жена Ричарда была вовсе не из тех женщин, к которым подошло бы определение «любимая».
В баре, замаскированном под полку с папками, стояли, на выбор, полбутылки паленой водки, треть бутылки дешевого коньяка и почти полная бутылка виски. В углу притаился ликер с сургучной печатью на крышке, а в другом углу – темная бутылка шампанского с лаконичной надписью «к Рождеству».
.
Фрэдди вспомнил вдруг с затаенной, глухой тоской, как они отмечали Рождество прямо в офисе, благословляя уходящих на дежурство пластиковым стаканчиком с шампанским и горячей куриной ножкой. На стенах тогда развесили распечатанные на черно-белом принтере портреты преступников вперемешку с портретами руководства управления, по периметру окна шла гирлянда, конфискованная дежурными у нетрезвых школьников, а на всех поверхностях стояли бумажные елки, которые вырезали девочки из секретариата. В воздух летели конфетти, бутылки и стаканчики передавали по кругу, и никому не хотелось расходиться.
Домой Фрэд тогда вернулся за полчаса часа до семейного празднования, с парочкой бутылок и большой коробкой жареной курицы и вместо скандала, которого в глубине души опасался, застал Адель в ванной с пеной. Рождество они тогда встретили прямо в этой ванной, и у шампанского был вкус поцелуев Адель…

Альфред тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и вытащил из «бара» початую бутылку виски.
В полицейском управлении было почти совсем пусто, на третьем этаже свет не горел вовсе и Фрэдди, уединившись в туалете, прикончил бутылку в рекордные семьдесят девять минут. Из зеркала на него смотрел некрасивый мужчина с глубоко запавшими больными глазами, когда он вел ножом вдоль грудной клетки наискось, и кожа расходилась вслед за лезвием.
Если бы он знал, где в теле прячется память, он вырезал бы ее вместе с кожей, мясом, венами и нервами, только бы не помнить. Только бы избавиться от всего, что вставало в голове снова и снова, как будто алкоголь вдруг стал катализатором воспоминаний вместо того, чтобы сделать их мутными и неясными. Последний глоток обжег гортань, последний порез был едва ли ощутим на фоне всех остальных.
Фрэдди тщательно вымыл нож, стер салфетками кровавые следы на груди, прежде чем застегнуть рубашку, вымыл руки с жидким, противно и слишком сладко пахнущим мылом. Оглянулся на кафельные стены, прежде чем выйти. Он не хотел оставлять следов.
Нож вернулся на место, опустевшая бутылка нашла свой приют в мусорном баке.

Ночь за пределами полицейского управления встретила Фрэдди запахами выхлопных газов, чьих-то далеких духов, алкоголя и травки. Он выбил из пачки сигарету – самый обычный табак – щелкнул зажигалкой, затянулся. Ночной воздух прогонял алкогольный туман из головы.
У Альфреда Лоухилла не было больше значка и табельного пистолета, он даже не был больше полицейским, но темные ночные улицы все равно оставались его владениями и, двигаясь по ним пешком, он тешил себя глупой надеждой найти кого-нибудь, кто осмелится на него нарваться.

+4

3

Пару дней назад Раб Грей заявил ей, что квартира, где ведутся трансляции его пропагандистского, оппозиционного, революционного, и еще черт знает какого радио, пустует во все последующие дни, и Флай, просияв, перевезла туда свое барахло. Барахла было преступно мало, и большая его часть включала в себя кисти, краски, мелки, кусочки уже порядком исписанного угля, красочные репродукции, эскизы, альбомы с картинами, купленными по дешевке на распродажах и барахолках, и снова краски, краски, краски. Гуашевые, чуть маслянистые, ровными бочоночками стоящие в рядок в своей коробочке, гора тюбиков с маслом в простой тряпочной сумке, заляпанный каплями сверток, с акрилом, рассыпающаяся акварель, оставляющая на дне чемодана цветной песок и смешные разводы. Краски были ее жизнью, и, что самое забавное, теперь даже неплохим заработком. В огромный чемодан «Во имя искусства» добавились баллончики-распылители. Эпатажное уличное творчество вползло в ее жизнь вместе с граффити, сухарями и водкой с кусочком лимона. Раб утверждал, что это текила, но Флай прекрасно знала, какова на вкус мексиканская бурда – но под улюлюканье все равно выпивала рюмку залпом, зализывала солью, морщилась и занюхивала лимоном – есть эту кислятину она была готова только на спор.
Теперь большая спортивная сумка с баллончиками была готова, и Флай могла со спокойной совестью выходить на ночные налеты на стены домов в старом Лондоне, или дорываться до каменных сарайчиков, с бессмысленными надписями «Опасно для жизни» и огромным генератором внутри.
Обустройство в квартире не заняло много времени, и да чему там было обустраиваться. Флай скучала около пустого планшета, постукивая кисточкой по лбу.

Для партийного задания масштаб не тот.
Не тот...
У тебя мысле в голове от постукивания не добавится, а только поубавится.
Вредина.

Легким мановением руки, вдохновение было слито в трубу. Последние пару недель Раб старательно промывал мозги слушателям по поводу того, что органы власти совсем распоясались, и прикрывают серийных преступников, которые охотятся за невинными детками. Сама Флай в невинность деток не особо верила, да и на копов ей было плевать, если они только не ползли за ней в настойчивом желании тут же упрятать ее за решетку. Но тема для торжественного выступления была ничего себе так. У нее уже были парочка идей, и парочка набросков к ним тоже имелась. Не было только идейности.
Граффити – это целая культура, правда. Целая Ирландия – только вместо рыбы и моряков – идейность и постоянные полицейские рейды. А атмосфера та же. Тот же гам, шум, крики чаек и восхищенные вдохи единиц и недовольство массового зрителя. И постоянная война. Нет, вы только подумайте... Краски ровными рядами и полосами ложатся туда, где им лежать не положено – и делается это не за здравие. Это делается за идею – кто-то воюет за красоту, кто-то за дом, кто-то за правду, кто-то за справедливость. Флай не умела воевать, зато любила рисовать. И чужую идейность она тоже любила. И только поэтому она оказалась напротив стены, недалеко от районного полицейского участка. В этом самом участке и работали те копы, которые так долго раскрывали дело о детях – в подробности Флай не закапывалась. То ли их насиловали, то ли похищали, то ли убивали с особой жестокостью – то ли все вместе. На самом деле, это было не важно. У нее была задумана хорошая картина. А детали дела – вторичны.
Подергав носиком, она шагнула вперед.

Приступим?
За этой картиной ничего не будет стоять, дорогая.
Заткнись. Я умею писать то, чего нет. Почему бы не написать то, что не чувствую.

Писать без идейности сложно. Писать без идеи – невозможно. У Флай были отрывочные знания о Холокосте, бедности и детских домах. Она могла представить, что может заставить людей рыдать или возмущаться, что заставит их смотреть на стену и чувствовать собственную вину. Она понятия не имела, что на самом деле должна была чувствовать, но к середине работы ей уже стало жаль этих карикатурных детишек.
Это должна быть серия работ вокруг участка – с учетом того, как много шума вокруг этого дела, отсылки будут узнаны. Впереди была целая ночь.

Они выглядят как жалкое стадо баранов.
Они и есть стадо баранов. Но они не виноваты в том, что слишком малы и глупы, чтобы не идти за пастырем.
Виноваты.
Не больше, чем в этом виноваты копы.
Зачем рисовать, тогда, darling?
Затем, что не замалчивать проблему – не то же самое, что обвинять.

Флай отошла на пару шагов, и потерла глаза. Ночь уже перевалила за середину, и стоило заканчивать работу. С десяток детей разного возраста, с картин Маргарет Кин, мрачно и тоскливо смотрели на зрителя своими глазами-туннелями. Чернота и пустота, никаких красок во взгляде, только синяки под ними и отпечатки наручников на запястьях у каждого. Потрепанные платья и оголенные плечи, опечатки чужих рук на шее и капельки крови уголках рта – губы потрескались от жажды, а ключицы выпирают, выдавая недоедание.

Мрачнота...

Флай обернулась. Через дорогу от них прятался еще один мальчишка. Этот был одинок на белой стене и написан черной краской. Он смущал прохожих своим взглядом уже не первую неделю. Вандалы пририсовали ему клыки и красные точки в глазах. Но он все продолжал жаться к стене, испуганно пытаясь спрятаться.

Пафос.
Тебе не угодишь.
Ты зря влезла в это дело.

Не то, чтобы Флай была полностью не согласна. Она потрясла баллончиком и приготовилась доделывать мелкие детали. 

Для визуализации

http://s9.uploads.ru/t/6zOg2.jpg
http://miracleitself.com/images/articles/id39/graffiti31.jpg

+3

4

уходя, подожги свой дом, разбери мосты,
не привязывайся к вещам, не считай до ста,
пусть другие хранят осколки в груди, а ты
просто очень устал.

Сигаретный дым щекотал гортань, достигал легких, заполнял их, как дыхательные мешки, которыми пользуются врачи, и вырывался наружу тонкой струйкой. Вкус табака оседал на губах, смешивался во рту со вкусом алкоголя, горьким и терпким.
Над головой зажигались созвездия, названия которых Фрэдди не знал и не хотел знать. Ночь теперь навсегда ассоциировалась у него с одиночеством, с потерями, с движением вперед и невозможностью достигнуть цели, потому что цели больше не было. Никаких целей.
Или теперь вообще все ассоциировалось с этим?

Он помнил как раньше, когда они с Адель еще были молоды, но отнюдь не невинны, они любили ночь. Как раньше, когда она уже была его женой, но еще не ушла от него, они гуляли под звездным небом, держать за руки, до самого утра. Как раньше, когда он уже был полицейским, но еще не занимался делом похищенных детей, они занимались любовью в парке, на черной траве, среди черных деревьев, под черным-черным небом.
В парке не горели фонари, и единственным светом был свет звезд. Они едва видели друг друга, но несложно было найти чужие губы на ощупь. Не сложно было отыскать ладонями острые колени, повести выше, к бедрам, к кружевному шелку белья. Несложно было расстелить на траве собственную куртку и опрокинуть на нее спиной самую красивую девушку на свете.
Самую любимую девушку.
Хорошие воспоминания ранят сильнее, чем плохие, не так ли, Альфред Лоухилл?
Плохие воспоминания ранят тоже.

Он все думал: кто виноват в этом? Кто виноват в этом на самом деле?
Этот чертов мужик, чье имя он все пытался, но никак не мог запомнить, который десять лет воровал детей, чтобы измываться над ними?
Его подельники, которые сейчас проходят по делу, и слушания все не заканчиваются и не заканчиваются? Как будто не ясно, что единственное, что может стать для них достойным наказанием: смерть.
Нужно было пристрелить их всех, так ведь, Фрэдди? Всех до единого.
И не спать по ночам.
Я и так уже не сплю. Совсем.

Или, может быть, виноваты дети? Непослушные дети, которые не слушались родителей, которые убегали гулять вечерами, или поздно возвращались с курсов, или не возвращались домой до комендантского часа (который так и не был объявлен!)

Украденные дети были младше, чем были он и Адель в их бессонной ночной юности. Младше – но ненамного.
Альфред старался не думать об этом, но мысли приходили все равно, снова и снова, как будто он был для них слишком лакомой жертвой.
Что было бы, если бы тот мужик с вытатуированной на шее петлей пришел к вам, когда вы с Адель резвились ночью на травке в парке? Что, если бы он ударил тебя по затылку, а ей просто заткнул рот и потащил вас обоих прочь? Туда, в свое логово в заброшенном домике в поле. И оставил бы вас там на несколько бесконечно долгих, болезненных, голодных, унизительных, мучительных лет? Сколько бы вы продержались?
Нет!
Нет-нет-нет-нет.

Может быть это ты, Альфред Лоухилл, виноват во всем? Может быть это ты, смелый настолько, что это кажется бессмертием, виноват во всех этих жертвах?
Потому что ты такой же, как они. Просто тебе чуть-чуть больше повезло.
Совсем чуть-чуть.

Сигаретный дым горчил.
Фрэд сделал еще одну затяжку и выбросил сигарету, раздавил каблуком. У полицейского управления было тихо, полумрак разгоняли фонари – и пусть часть из них не горела, света все равно хватало. Альфред замер, вслушиваясь в эту тишину, как будто она могла прогнать голоса в голове.
Не могла.
У полицейского управления кто-то был, и если раньше это казалось призраком звуков, пришедшим с оживленной трассы неподалеку, то сейчас Фрэдди был уверен: звук гораздо, гораздо ближе. Кто-то ошивается здесь, у полицейского департамента и, пусть ошиваться не запрещено законом, вряд ли вандалы ограничиваются только этим.
Вандалы вообще предпочитают ничем не ограничиваться.

Он пошел на источник звука так тихо, как мог. У него все еще не было табельного пистолета, он все еще (уже!) не был полицейским, но он все еще ничего не боялся.
Альфрде Лоухилл готов был увидеть все, что угодно, но то, что предстало перед его глазами, заставило его замереть, задохнувшись воздухом.
С десяток детей разного возраста мрачно и тоскливо смотрели со стены своими глазами-туннелями, глубокими и жуткими, как черные дыры в непроглядном космосе. Чернота и пустота, никаких красок во взгляде, только синяки под ними и отпечатки наручников на запястьях у каждого, охватывающие худые изможденные руки темными линиями. Потрепанные платья и оголенные худые плечи, опечатки чужих рук на шее и капельки крови уголках рта – губы потрескались от жажды, а ключицы выпирают, выдавая недоедание.
Дети были нарисованными, однозначно, очевидно нарисованными, но все равно невозможно было избавиться от иллюзии, что они двигаются. Не идут, нет, просто покачиваются из стороны в сторону, стоя на месте, и смотрят на него, Альфреда Лоухилла, своими глубокими нечеловеческими глазами. Глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Из которых вымыло, вытерло все человеческое годами невыносимых страданий.

Воспоминания обрушились с тяжестью лавины. Тяжелые, черные воспоминания.
Девочка, которую он вынес на руках, кричит и бьется, и врачи не могут удержать ее. Голос у нее сорванный и хриплый, как у дикого животного, попавшего в капкан. Она дергается, кусается, царапает медиков отросшими ногтями, а потом замирает, когда ей вкалывают успокоительное.
Больше она не похожа на дикого зверька, пытающегося зубами и когтями выцарапать себе еще один час, еще одно мгновение жизни. Она похожа на изломанную куклу, искалеченную и испорченную, выброшенную на свалку.
Ее губы приоткрываются, что-то шепчут, но слов не разобрать.
- Что она говорит? – спрашивает Фрэд у медсестры и, когда та пожимает плечами, склоняется к девочке.
Девочка не фокусирует на нем взгляд, в ее мутных глазах нет ни проблеска жизни, и даже зрачок не двигается, отслеживая свет; но бескровные изуродованные губы продолжают шептать, как мантру, снова и снова:
- Почему вы не приехали раньше? Почему вы не приехали раньше?..

Альфред вынырнул из воспоминаний, хватая ртом воздух, как брошенная на песок рыба. Нарисованные дети смотрели на него со стены с немым укором.
И только с трудом отвлекшись от их лиц, Фрэдди заметил наконец худенькую девичью фигурку с баллончиком краски в руках.
- Какого хрена ты здесь делаешь, твою мать?
О, он знал, что она здесь делает.
Он готов был убить ее за это.

+3


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Вид из окна - и тот мы проглядели...