HP: AFTERLIFE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Вид из окна - и тот мы проглядели...


Вид из окна - и тот мы проглядели...

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Название
Вид из окна - и тот мы проглядели...
Участники
Френк Лонгботтом, Нимфадора Тонкс
Время и место действия
Улица, Лондон, 8,5 лет назад.
Краткое описание отыгрыша
Флай в очередной раз малюет на стенах, но на этот раз мимо не проходит Фред.

0

2

Расстояние лучший врач.
Расставания больше встреч.
Драгоценно то, что хватило ума не присвоить, не сфотографировать, не облечь
Ни в одну из условностей; молчанье точней, чем речь.
Того, чего не имеешь – не потерять. Что имеешь – не уберечь.

Ночь упала на город, застав Альфреда Лоухилла в офисе полиции. Он уволился давно, но дело с похитителями детей все никак не отпускало. Тянуло, как паук тянет жизненные соки из запутавшейся в паутину мухи. Липло, как паутина, к рукам и ногам. Заполняло мысли, вытягивало нервы, поселилось в глазах сухим песком, спряталось складками в углах губ, тускнело в глазах.
- Расскажите еще раз, с самого начала.
- Да вы что, издеваетесь!?
- Не кричите, мистер Лоухилл. Просто расскажите еще раз. Итак, вы вместе в вашим напарником…
Он рассказывал, рассказывал, рассказывал и рассказывал. Снова и снова выворачивая свою память, снова и снова возвращаясь в тот день.
Образы вставали перед глазами, как живые. Как будто годы, прошедшие с того момента до сегодняшнего, схлопнулись в точку. Табельный пистолет ложился в ладонь уютно и мягко, тепло, как рука любимого человека. Дети плакали, чудовищно, невероятно изможденные дети, похожие на маленьких зверят. И все смеялся, смеялся, смеялся мужчина с вытатуированной на шее петлей.
Что вы чувствуете, стреляя в людей?
Отдачу.

- Вы свободны.
- Что?
- Вы свободны, мистер Лоухилл. Разговор окончен. На сегодня. Вас нужно проводить?
- Нет… Нет, не нужно. Я знаю дорогу.

Конечно, не нужно. Он проработал в полицейском управлении всю свою жизнь. Все то время, что действительно было его жизнью.
И он знал, где взять алкоголь, не выходя из здания. И что в туалете на третьем этаже можно запереться надолго – и никто не будет ломиться. И что старый Ричард хранит нож в верхнем ящике стола, который никогда не запирает. Хороший, складной нож, такой острый, что им можно резать воздух. Или подброшенный в этот воздух платок.
Пора уже завести свой нож, Альфред Лоухилл. Чтобы никакие внешние обстоятельства не мешали расправляться с собственной жизнью.
А осталась ли она, эта жизнь?
Осталось ли у меня хоть что-нибудь?

Нож нашелся там же, где и всегда: среди буклетов охотничьих магазинов и доставки пиццы на дом, между упаковкой салфеток и завернутой в блестящую бумагу коробочкой с надписью «любимой жене». Жена Ричарда была вовсе не из тех женщин, к которым подошло бы определение «любимая».
В баре, замаскированном под полку с папками, стояли, на выбор, полбутылки паленой водки, треть бутылки дешевого коньяка и почти полная бутылка виски. В углу притаился ликер с сургучной печатью на крышке, а в другом углу – темная бутылка шампанского с лаконичной надписью «к Рождеству».
.
Фрэдди вспомнил вдруг с затаенной, глухой тоской, как они отмечали Рождество прямо в офисе, благословляя уходящих на дежурство пластиковым стаканчиком с шампанским и горячей куриной ножкой. На стенах тогда развесили распечатанные на черно-белом принтере портреты преступников вперемешку с портретами руководства управления, по периметру окна шла гирлянда, конфискованная дежурными у нетрезвых школьников, а на всех поверхностях стояли бумажные елки, которые вырезали девочки из секретариата. В воздух летели конфетти, бутылки и стаканчики передавали по кругу, и никому не хотелось расходиться.
Домой Фрэд тогда вернулся за полчаса часа до семейного празднования, с парочкой бутылок и большой коробкой жареной курицы и вместо скандала, которого в глубине души опасался, застал Адель в ванной с пеной. Рождество они тогда встретили прямо в этой ванной, и у шампанского был вкус поцелуев Адель…

Альфред тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и вытащил из «бара» початую бутылку виски.
В полицейском управлении было почти совсем пусто, на третьем этаже свет не горел вовсе и Фрэдди, уединившись в туалете, прикончил бутылку в рекордные семьдесят девять минут. Из зеркала на него смотрел некрасивый мужчина с глубоко запавшими больными глазами, когда он вел ножом вдоль грудной клетки наискось, и кожа расходилась вслед за лезвием.
Если бы он знал, где в теле прячется память, он вырезал бы ее вместе с кожей, мясом, венами и нервами, только бы не помнить. Только бы избавиться от всего, что вставало в голове снова и снова, как будто алкоголь вдруг стал катализатором воспоминаний вместо того, чтобы сделать их мутными и неясными. Последний глоток обжег гортань, последний порез был едва ли ощутим на фоне всех остальных.
Фрэдди тщательно вымыл нож, стер салфетками кровавые следы на груди, прежде чем застегнуть рубашку, вымыл руки с жидким, противно и слишком сладко пахнущим мылом. Оглянулся на кафельные стены, прежде чем выйти. Он не хотел оставлять следов.
Нож вернулся на место, опустевшая бутылка нашла свой приют в мусорном баке.

Ночь за пределами полицейского управления встретила Фрэдди запахами выхлопных газов, чьих-то далеких духов, алкоголя и травки. Он выбил из пачки сигарету – самый обычный табак – щелкнул зажигалкой, затянулся. Ночной воздух прогонял алкогольный туман из головы.
У Альфреда Лоухилла не было больше значка и табельного пистолета, он даже не был больше полицейским, но темные ночные улицы все равно оставались его владениями и, двигаясь по ним пешком, он тешил себя глупой надеждой найти кого-нибудь, кто осмелится на него нарваться.

+4

3

Пару дней назад Раб Грей заявил ей, что квартира, где ведутся трансляции его пропагандистского, оппозиционного, революционного, и еще черт знает какого радио, пустует во все последующие дни, и Флай, просияв, перевезла туда свое барахло. Барахла было преступно мало, и большая его часть включала в себя кисти, краски, мелки, кусочки уже порядком исписанного угля, красочные репродукции, эскизы, альбомы с картинами, купленными по дешевке на распродажах и барахолках, и снова краски, краски, краски. Гуашевые, чуть маслянистые, ровными бочоночками стоящие в рядок в своей коробочке, гора тюбиков с маслом в простой тряпочной сумке, заляпанный каплями сверток, с акрилом, рассыпающаяся акварель, оставляющая на дне чемодана цветной песок и смешные разводы. Краски были ее жизнью, и, что самое забавное, теперь даже неплохим заработком. В огромный чемодан «Во имя искусства» добавились баллончики-распылители. Эпатажное уличное творчество вползло в ее жизнь вместе с граффити, сухарями и водкой с кусочком лимона. Раб утверждал, что это текила, но Флай прекрасно знала, какова на вкус мексиканская бурда – но под улюлюканье все равно выпивала рюмку залпом, зализывала солью, морщилась и занюхивала лимоном – есть эту кислятину она была готова только на спор.
Теперь большая спортивная сумка с баллончиками была готова, и Флай могла со спокойной совестью выходить на ночные налеты на стены домов в старом Лондоне, или дорываться до каменных сарайчиков, с бессмысленными надписями «Опасно для жизни» и огромным генератором внутри.
Обустройство в квартире не заняло много времени, и да чему там было обустраиваться. Флай скучала около пустого планшета, постукивая кисточкой по лбу.

Для партийного задания масштаб не тот.
Не тот...
У тебя мысле в голове от постукивания не добавится, а только поубавится.
Вредина.

Легким мановением руки, вдохновение было слито в трубу. Последние пару недель Раб старательно промывал мозги слушателям по поводу того, что органы власти совсем распоясались, и прикрывают серийных преступников, которые охотятся за невинными детками. Сама Флай в невинность деток не особо верила, да и на копов ей было плевать, если они только не ползли за ней в настойчивом желании тут же упрятать ее за решетку. Но тема для торжественного выступления была ничего себе так. У нее уже были парочка идей, и парочка набросков к ним тоже имелась. Не было только идейности.
Граффити – это целая культура, правда. Целая Ирландия – только вместо рыбы и моряков – идейность и постоянные полицейские рейды. А атмосфера та же. Тот же гам, шум, крики чаек и восхищенные вдохи единиц и недовольство массового зрителя. И постоянная война. Нет, вы только подумайте... Краски ровными рядами и полосами ложатся туда, где им лежать не положено – и делается это не за здравие. Это делается за идею – кто-то воюет за красоту, кто-то за дом, кто-то за правду, кто-то за справедливость. Флай не умела воевать, зато любила рисовать. И чужую идейность она тоже любила. И только поэтому она оказалась напротив стены, недалеко от районного полицейского участка. В этом самом участке и работали те копы, которые так долго раскрывали дело о детях – в подробности Флай не закапывалась. То ли их насиловали, то ли похищали, то ли убивали с особой жестокостью – то ли все вместе. На самом деле, это было не важно. У нее была задумана хорошая картина. А детали дела – вторичны.
Подергав носиком, она шагнула вперед.

Приступим?
За этой картиной ничего не будет стоять, дорогая.
Заткнись. Я умею писать то, чего нет. Почему бы не написать то, что не чувствую.

Писать без идейности сложно. Писать без идеи – невозможно. У Флай были отрывочные знания о Холокосте, бедности и детских домах. Она могла представить, что может заставить людей рыдать или возмущаться, что заставит их смотреть на стену и чувствовать собственную вину. Она понятия не имела, что на самом деле должна была чувствовать, но к середине работы ей уже стало жаль этих карикатурных детишек.
Это должна быть серия работ вокруг участка – с учетом того, как много шума вокруг этого дела, отсылки будут узнаны. Впереди была целая ночь.

Они выглядят как жалкое стадо баранов.
Они и есть стадо баранов. Но они не виноваты в том, что слишком малы и глупы, чтобы не идти за пастырем.
Виноваты.
Не больше, чем в этом виноваты копы.
Зачем рисовать, тогда, darling?
Затем, что не замалчивать проблему – не то же самое, что обвинять.

Флай отошла на пару шагов, и потерла глаза. Ночь уже перевалила за середину, и стоило заканчивать работу. С десяток детей разного возраста, с картин Маргарет Кин, мрачно и тоскливо смотрели на зрителя своими глазами-туннелями. Чернота и пустота, никаких красок во взгляде, только синяки под ними и отпечатки наручников на запястьях у каждого. Потрепанные платья и оголенные плечи, опечатки чужих рук на шее и капельки крови уголках рта – губы потрескались от жажды, а ключицы выпирают, выдавая недоедание.

Мрачнота...

Флай обернулась. Через дорогу от них прятался еще один мальчишка. Этот был одинок на белой стене и написан черной краской. Он смущал прохожих своим взглядом уже не первую неделю. Вандалы пририсовали ему клыки и красные точки в глазах. Но он все продолжал жаться к стене, испуганно пытаясь спрятаться.

Пафос.
Тебе не угодишь.
Ты зря влезла в это дело.

Не то, чтобы Флай была полностью не согласна. Она потрясла баллончиком и приготовилась доделывать мелкие детали. 

Для визуализации

http://s9.uploads.ru/t/6zOg2.jpg
http://miracleitself.com/images/articles/id39/graffiti31.jpg

+3

4

уходя, подожги свой дом, разбери мосты,
не привязывайся к вещам, не считай до ста,
пусть другие хранят осколки в груди, а ты
просто очень устал.

Сигаретный дым щекотал гортань, достигал легких, заполнял их, как дыхательные мешки, которыми пользуются врачи, и вырывался наружу тонкой струйкой. Вкус табака оседал на губах, смешивался во рту со вкусом алкоголя, горьким и терпким.
Над головой зажигались созвездия, названия которых Фрэдди не знал и не хотел знать. Ночь теперь навсегда ассоциировалась у него с одиночеством, с потерями, с движением вперед и невозможностью достигнуть цели, потому что цели больше не было. Никаких целей.
Или теперь вообще все ассоциировалось с этим?

Он помнил как раньше, когда они с Адель еще были молоды, но отнюдь не невинны, они любили ночь. Как раньше, когда она уже была его женой, но еще не ушла от него, они гуляли под звездным небом, держать за руки, до самого утра. Как раньше, когда он уже был полицейским, но еще не занимался делом похищенных детей, они занимались любовью в парке, на черной траве, среди черных деревьев, под черным-черным небом.
В парке не горели фонари, и единственным светом был свет звезд. Они едва видели друг друга, но несложно было найти чужие губы на ощупь. Не сложно было отыскать ладонями острые колени, повести выше, к бедрам, к кружевному шелку белья. Несложно было расстелить на траве собственную куртку и опрокинуть на нее спиной самую красивую девушку на свете.
Самую любимую девушку.
Хорошие воспоминания ранят сильнее, чем плохие, не так ли, Альфред Лоухилл?
Плохие воспоминания ранят тоже.

Он все думал: кто виноват в этом? Кто виноват в этом на самом деле?
Этот чертов мужик, чье имя он все пытался, но никак не мог запомнить, который десять лет воровал детей, чтобы измываться над ними?
Его подельники, которые сейчас проходят по делу, и слушания все не заканчиваются и не заканчиваются? Как будто не ясно, что единственное, что может стать для них достойным наказанием: смерть.
Нужно было пристрелить их всех, так ведь, Фрэдди? Всех до единого.
И не спать по ночам.
Я и так уже не сплю. Совсем.

Или, может быть, виноваты дети? Непослушные дети, которые не слушались родителей, которые убегали гулять вечерами, или поздно возвращались с курсов, или не возвращались домой до комендантского часа (который так и не был объявлен!)

Украденные дети были младше, чем были он и Адель в их бессонной ночной юности. Младше – но ненамного.
Альфред старался не думать об этом, но мысли приходили все равно, снова и снова, как будто он был для них слишком лакомой жертвой.
Что было бы, если бы тот мужик с вытатуированной на шее петлей пришел к вам, когда вы с Адель резвились ночью на травке в парке? Что, если бы он ударил тебя по затылку, а ей просто заткнул рот и потащил вас обоих прочь? Туда, в свое логово в заброшенном домике в поле. И оставил бы вас там на несколько бесконечно долгих, болезненных, голодных, унизительных, мучительных лет? Сколько бы вы продержались?
Нет!
Нет-нет-нет-нет.

Может быть это ты, Альфред Лоухилл, виноват во всем? Может быть это ты, смелый настолько, что это кажется бессмертием, виноват во всех этих жертвах?
Потому что ты такой же, как они. Просто тебе чуть-чуть больше повезло.
Совсем чуть-чуть.

Сигаретный дым горчил.
Фрэд сделал еще одну затяжку и выбросил сигарету, раздавил каблуком. У полицейского управления было тихо, полумрак разгоняли фонари – и пусть часть из них не горела, света все равно хватало. Альфред замер, вслушиваясь в эту тишину, как будто она могла прогнать голоса в голове.
Не могла.
У полицейского управления кто-то был, и если раньше это казалось призраком звуков, пришедшим с оживленной трассы неподалеку, то сейчас Фрэдди был уверен: звук гораздо, гораздо ближе. Кто-то ошивается здесь, у полицейского департамента и, пусть ошиваться не запрещено законом, вряд ли вандалы ограничиваются только этим.
Вандалы вообще предпочитают ничем не ограничиваться.

Он пошел на источник звука так тихо, как мог. У него все еще не было табельного пистолета, он все еще (уже!) не был полицейским, но он все еще ничего не боялся.
Альфрде Лоухилл готов был увидеть все, что угодно, но то, что предстало перед его глазами, заставило его замереть, задохнувшись воздухом.
С десяток детей разного возраста мрачно и тоскливо смотрели со стены своими глазами-туннелями, глубокими и жуткими, как черные дыры в непроглядном космосе. Чернота и пустота, никаких красок во взгляде, только синяки под ними и отпечатки наручников на запястьях у каждого, охватывающие худые изможденные руки темными линиями. Потрепанные платья и оголенные худые плечи, опечатки чужих рук на шее и капельки крови уголках рта – губы потрескались от жажды, а ключицы выпирают, выдавая недоедание.
Дети были нарисованными, однозначно, очевидно нарисованными, но все равно невозможно было избавиться от иллюзии, что они двигаются. Не идут, нет, просто покачиваются из стороны в сторону, стоя на месте, и смотрят на него, Альфреда Лоухилла, своими глубокими нечеловеческими глазами. Глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Из которых вымыло, вытерло все человеческое годами невыносимых страданий.

Воспоминания обрушились с тяжестью лавины. Тяжелые, черные воспоминания.
Девочка, которую он вынес на руках, кричит и бьется, и врачи не могут удержать ее. Голос у нее сорванный и хриплый, как у дикого животного, попавшего в капкан. Она дергается, кусается, царапает медиков отросшими ногтями, а потом замирает, когда ей вкалывают успокоительное.
Больше она не похожа на дикого зверька, пытающегося зубами и когтями выцарапать себе еще один час, еще одно мгновение жизни. Она похожа на изломанную куклу, искалеченную и испорченную, выброшенную на свалку.
Ее губы приоткрываются, что-то шепчут, но слов не разобрать.
- Что она говорит? – спрашивает Фрэд у медсестры и, когда та пожимает плечами, склоняется к девочке.
Девочка не фокусирует на нем взгляд, в ее мутных глазах нет ни проблеска жизни, и даже зрачок не двигается, отслеживая свет; но бескровные изуродованные губы продолжают шептать, как мантру, снова и снова:
- Почему вы не приехали раньше? Почему вы не приехали раньше?..

Альфред вынырнул из воспоминаний, хватая ртом воздух, как брошенная на песок рыба. Нарисованные дети смотрели на него со стены с немым укором.
И только с трудом отвлекшись от их лиц, Фрэдди заметил наконец худенькую девичью фигурку с баллончиком краски в руках.
- Какого хрена ты здесь делаешь, твою мать?
О, он знал, что она здесь делает.
Он готов был убить ее за это.

+3

5

Мелкие детали плакали горькими слезами – за спиной у Флай кто-то был, и она была готова поставить свою правую руку на то, что этот кто-то не виски с ней пить пришел. От этого кого-то несло дешевой водкой – кто знает об этом, как ни блудная девочка, марающая стены, что так и не поступила в Школу Художников. От этого кого-то пахло страхом и отчаяньем, если бы страх и отчаянье пахли. К большому сожалению Флай Хонки, они воняли. Они воняли кровью, немытым телом, дешевым пойлом и немного человеческими отходами. На выбор – спермой, соплями или потом. Еще иногда чем-то и похуже.
Видимо, те, кто добредал до такого отчаяния не беспокоились о земном – им подавай только возвышенное.
Видимо, они не гнушались и драками в подворотнях с хрупкими девочками. Только вот у девочки были баллончики с краской, а в углу лежит железная палка. Правда, до нее еще пара шагов – но Флай должна успеть.

Ага, конечно – прыгнуть не хочешь? Или помело не подогнать – полетаешь, а что?
Заткнись, стерва, тут на жизнь покушаются.
Опять? Скучно. Лучше бы на честь.
Как можно покуситься на то, чего нет.
Ну, ты же рисуешь то, чего нет.
То, чего не чувствую, а не чего нет.
Нет, я все верно сказала.

Флай сглотнула и сделала мелкий шажок в сторону. Обычно она не боялась пьяных мужиков, которые жаждали дебоша – она прекрасно умела их успокаивать. И даже не арматуриной.

А чем, честью?
Да ну тебя!

До нее с опозданием долетел запах дыма. Шагать к трубе было боязно, но еще страшнее было отвечать на вопрос. И что она здесь делает?

- Рисую, - с вызовом сказала Флай. – А что, нельзя?

Дуру-то не включай – точно нельзя!

- Это не частная собственность – могу рисовать где хочу! Вы что, из полиции? Если из полиции – то покажите документы. А так – идите куда шли.

Бежать было некуда – она сдуру залезла в закрытую парадную. Единственный выход – вооружиться тем, что есть.

Если ты ее и поднимешь – то от удара о голову он откинется. Ты в тюрьму захотела?

Флай сглотнула – нет, в тюрьму она не хотела.  Она крепче сжала баллончик с краской и ухватилась за лямку сумки.

- И вообще – сейчас художник только и может, что в подворотнях рисовать! Наши права стократно урезаются. Теперь даже нельзя высказать свое мнение!

Что ты несешь?
Цитирую Раба, больше вариантов нет!

Флай уцепилась за сумку и двинулась к нарушителю ее ночного творчества.

- Давайте я пойду, и мы сделаем вид, что никогда друг друга не видели? – Хонки подступала ближе, держа баллончик наготове. – Идет?

+2

6

Мы должны быть внимательней в выборе слов.

Что делают доблестные полицейские, когда встречают в подворотнях кого-то, кто явно нарушает закон? Например, приторговывает дурью, или насилует кого-то, прижав грудью к крышке ближайшего мусорного бака (конечно-конечно, не «насилует», «занимается сексом в неположенном месте» или как там звучит формулировка, казенным языком описывающая элементарное «пойди, докажи»?) или вот рисует на стенах. Статья: вандализм. В данном случае – с отягощающими обстоятельствами, коими является нестабильное эмоциональное состояние полицейского.
Так что там делают полицейские, когда ловят кого-то с поличным?
Для начала – предъявляют значок. Ха-ха.
Предъяви девочке свой значок, Альфред Лоухилл.
Ах да, у тебя же нет значка.

Что делают доблестные граждане, когда встречают в подворотнях кого-то, кто явно нарушает закон? Ну, за исключением беспроигрышного варианта: звонят в полицию.
Постарайся еще исключить тяжкие телесные.

Темнота не отступала, просто к ней привыкали глаза. Альфред поморгал, чтобы это привыкание происходило быстрее.
С его позиции девчонка казалась совсем молоденькой. В начале его полицейской карьеры он несколько раз ловил таких вот любителей порисовать на стенах. Если результаты их творчества хотя бы с гигантской натяжкой можно было назвать «произведениями искусства» (то есть, если это был не бессмысленный набор матерных слов, половина из которых была написана с ошибками), Фрэдди ограничивался беседой и даже не заводил дело. Смысл беседы сводился к «не попадайтесь – и будет вам счастье».
Теперь, глядя на девчонку в темной подворотне, Лоухилл против воли думал: а не попадалась ли она ему раньше? Два года назад? Три? Пять? Хорошенькие девушки все были на одно лицо.
Лукавишь, Альфред.
Лукавлю. Всем хорошеньким девушкам далеко до Адель.
Уже ближе к истине.

Он не был полицейским, у него не было значка и табельного пистолета, максимум, что он мог сделать – позвонить в полицию. А еще лучше – просто уйти, и пусть она делает, что хочет. В конце концов, она действительно хорошо рисовала.

- У вас есть дети, Альфред Лоухилл? У вас есть дети, Альфред Лоухилл? У вас есть дети, Альфред Лоухилл?
Воспоминания о допросах зазвенели в голове гулко, расползлись эхом под сводами черепа. Вопросы, вопросы, вопросы, каждый – как гвоздь в крышку гроба.
Ах да, ты же еще не умер. Какая досада.
- Что бы вы чувствовали, если бы они были?
- Что бы вы чувствовали, если бы не могли их защитить?
- Что вы чувствуете?

У Фрэдди был ответ на все вопросы о том, что касается его чувств. Один единственный ответ.
- Ужас.

Голос девчонки разбил воспоминания, как камень разбивает водную гладь.
– Рисую. А что, нельзя?
Прелесть.
- Нельзя, вообще-то, – вслух сказал Фрэдди. - Не прикидывайся, что это для тебя новость.
О, она не прикидывалась. Она прекрасно знала свои права. И его права тоже.
- Это не частная собственность – могу рисовать где хочу! Вы что, из полиции? Если из полиции – то покажите документы. А так – идите куда шли.
«Полиция вызывается парой тычков в телефон – даже разблокировка не нужна, и кто-то всегда тусуется рядом с полицейским департаментом» - мог бы сказать ей Альфред.
«Я был из полиции, и тебе повезло, что сейчас это не так, потому что если бы я все еще был из полиции – я бы не стоял тут столбом, как идиот, а размахивал у тебя перед носом табельным пистолетом» - сказать хотелось.
«Все, что я могу показать тебе сейчас – звездочки перед глазами, но не буду. Не потому, что гнушаюсь бить женщин, а потому что так пьян и изрезан, что могу промазать» - никогда бы не сказал Лоухилл.
Он молчал и девчонка продолжала. И с каждым словом выпускать ее из этой чертовой подворотни хотелось все меньше. Вообще не хотелось ее отпускать.
- И вообще – сейчас художник только и может, что в подворотнях рисовать! Наши права стократно урезаются. Теперь даже нельзя высказать свое мнение!
- И какое у тебя мнение? – спросил Фрэдди хрипло. Он махнул рукой в сторону нарисованных на стенах детей, чтобы она точно поняла, о чем он спрашивает. - Об этом? Что это значит, весь этот твой протест? Что ты хочешь сказать… этим всем?
Ему на самом деле было интересно, что она хочет сказать. Что она об этом думает.
Вряд ли их мысли хоть в чем-нибудь сходились.
И вряд ли она собиралась оправдывать полицию.
Скорее она, как и все вокруг, собиралась предъявить им за десять с лишним лет бездействия. Со стороны обывателя полиция всегда бездействует, если дело затягивается.
Особенно если оно затягивается на десять лет.
- Давайте я пойду, и мы сделаем вид, что никогда друг друга не видели? Идет? – предложила девчонка.
- Нет, – Фрэдди заступил ей дорогу, не подходя, впрочем, слишком близко и не пытаясь ее схватить. - Давай ты сначала мне ответишь. И потом, может быть, ты пойдешь, и мы сделаем вид, что никогда друг друга не видели.
Натренированный взгляд полицейского отметил и то, как девчонка держала сумку (там явно что-то тяжело помимо баллончиков с краской) и то, с какой надеждой сжимала баллончик в руке.
Интересно, она выпустит мне струю краски в лицо, если я попытаюсь ее схватить?
В глаза, Альфред Лоухилл. Она выпустит тебе струю краски в глаза.

- И убери эту хрень, ради всего святого, – попросил Фрэдди, кивнув на баллончик. -  Я не хочу в больницу. А ты, вроде бы, не хочешь за решетку.
Он вдруг подумал, запоздало и не вовремя, что это может быть чертовски страшно, когда ты хорошенькая девчонка с потугами к бунтарству, а тебя в процессе бунтарства зажимает в подворотне пьяный бывший полицейский. Хуже не придумаешь.
Ну, жизнь несправедлива не только к тебе. Пусть это тебя утешит. Утешает?
Самую малость.

+3

7

- Нельзя вообще-то. И  не прикидывайся, что это для тебя новость.
Нет. Не новость. Это совсем не новость. Флай прекрасно знала, что «Нельзя». Нельзя ходить босиком по дому – холодно, нельзя носить слишком открытые кофты, нельзя есть мороженное зимой, нельзя пить кока-колу и заедать это гамбургером. И курить нельзя. И пить. И жить. Чего было «Льзя» Флай узнать не успела – она уселась на чужой мотоцикл и разбилась по дороге в закат.
И «Льзя» ее больше не волновало. Теперь ей было море по колено и океан по щиколотку. Причины несоответствия глубины водоема – пусть идут лесом с попутчиками. А в попутчики пусть им назначат какого-нибудь страшного серого волка.

Выгляни в окно, шапочка – тут бабулька с монтировкой. Волк не поможет.
И правда не поможет.

Флай совершенно бессмысленно и очень сильно захотелось мороженного. Вкусного, фруктового, молочного, с маленькими ягодками. Мороженого ей не светило – ей вообще не сильно светило вылезти из этой подворотни. Что крайне неприятно. Хотя, попробовать все же стоило.

- И какое у тебя мнение? – мрачно спросил мужчина, от которого фонило отчаяньем и алкоголем. - Об этом? Что это значит, весь этот твой протест? Что ты хочешь сказать… этим всем?
Флай больше всего на свете не хотела бы, чтобы от нее когда-нибудь пахло так. И, наверно поэтому она собиралась ответить.
Вернее – старательно заболтать.
- Тебе оно не понравится, - Флай задрала нос, лихорадочно придумывая, что сказать. Потому что вариант – «Раб попросил», тут очевидно не сработает. Будем давить на то, что знаем.
- Была в шестидесятых такая дама – Маргарет Кин. Она была художницей, но, к своему сожалению, не была мужчиной. И поэтому авторство ее картин много лет приписывал себе ее супруг, - Флай не отреагировала на призыв убрать из рук баллончик – в могилу она его не отправит, а так – хоть какая-то защита от смрада и отчаяния. – Она отсудила себе право называться автором этих картин спустя годы – это была одновременно великая победа и великий провал, - Флай сглотнула. – Дети на ее картинах символизировали только детей – и то, что чувствовала эта женщина, глядя на мир. Она не говорила, что мир плохой, или люди плохие – она только рисовала то, что видела. Я не могу осуждать ее за это. Я тоже рисую то, что вижу – дело, о котором вы тут же подумали, увидев меня с моей мазней около полицейского участка – такой же большой провал, и такая же большая удача. Когда полиция говорит людям, что они совершили подвиг – они лгут. И люди это чувствуют. Потому что те слишком долго его совершали – а от людей не скроешь сожаление. Они почувствуют его даже через пятнадцать шкур. Но политическая позиция по поводу этого дела говорит: «Да здравствуют силовые структуры!». А что видят люди? Люди видят сотни измученных мертвых детей. Пиры во время чумы хороши для Декамерона, но не для испорченной современности. Я против политической лжи – и я не боюсь об этом говорить.

Боишься – так боишься, что коленки трясутся.
Чему-то же нужно трястись.
Грустно, когда твои колени умнее твоего внутреннего голоса.

Флай чувствовала легкое безумие с алкогольным душком – так чувствуют себя мотогонщики перед стартом, так чувствуют себя ныряльщики перед погружением, так чувствуют себя каскадеры перед смертью. Видимо все, что заменяло Флай разум массово затаило дыхание и прикрыло глаза. Судьба слепа и глуха? Или смерть? Или судебная система?
Сейчас слепа и глуха была маленькая наивная девочка, которая так и  не научилась вовремя затыкаться. И никогда не умел вовремя отступать.

Отредактировано Nymphadora Tonks (Вчера 21:21:32)

+1


Вы здесь » HP: AFTERLIFE » Афтерлайф: прошлое » Вид из окна - и тот мы проглядели...